Но Хитэм был сильнее. Рывок — и Джерри перелетел через плечо, грохнувшись на стол, который жалобно хрустнул и развалился под тяжестью его тела. Тарелки, бокалы, графины — все рухнуло на пол с оглушительным звоном. Красное вино разлилось по паркету, как кровь.

— Ты пожалеешь, что встал между нами, — прорычал Хитэм, нависая над Джерри.

Но рубиновый дракон, который уже пришел в себя, не собирался сдаваться. Он вскочил, с разбитой губой, из которой текла кровь, сверкая глазами.

— Ты сошел с ума! Хитэм, очнись! Верни контроль!

Они вцепились друг в друга. Кулаки летали в воздухе, глухие удары, хрипы, рычание. Джерри попытался зайти слева, но Хитэм перехватил его руку и с силой толкнул на стену — гипсовая лепнина треснула, и на пол посыпалась штукатурка. Джерри ответил — и Хитэм пошатнулся, но устоял.

Я не могла больше на это смотреть. Поэтому я сделал шаг назад и выкрикнула в сердцах, чувствуя, как слезы душат горло:

— Я никогда не выйду за тебя, Хитэм Морвейн! Убирайся из моей жизни! Вон!

Затем развернулась и выбежала из гостиной.

Я бежала по коридору, не разбирая дороги, и только когда захлопнулась дверь моей спальни, я позволила себе остановиться. Дрожащими руками задвинула засов, для надежности подперла дверь тяжелым стулом, стоявшим у стены. Подбежала к окну, захлопнула ставни, задернула плотные шторы, отрезая себя от света.

Только тогда я рухнула на кровать.

Свернулась калачиком, обхватив себя руками, и зарыдала. Горько, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал.

«Как же я заблуждалась! — шептала я. — Думала, что люди наговаривают на него, говоря, что барон жесток. Думала, что я особенная, что он изменится ради меня. А он… он показал свое истинное лицо. Хорошо, что я поняла это до свадьбы. До того, как поставила бы свою подпись в брачном контракте. До того, как стало бы слишком поздно…»

И вдруг по ту сторону двери послышался звук шагов... Затем раздался легкий стук в дверь и мужской голос произнес:

— Открой...Людмила...

Я сам не понял, как так произошло, что когда мы пошли на обед, зверь перехватил мой контроль и чуть не надрал зад моему другу. Видимо, я сильно расслабился после страстной ночи и не заметил предпосылок того, что зверь разъярен. А мой дракон словно взбесился — метался внутри меня и ревел:

— Это моя! Моя истинная! Никто не имеет права на нее смотреть! Никто не смеет к ней прикасаться!

И ладно если при лекаре я прислушался и пошел ему на уступки, то, заметив, как помрачнела и напряглась Люда в этот момент, я понял, что такое мое поведение ей неприятно. А ведь она ни разу не дала повода усомниться в ней, в отличие от меня.

Поэтому, когда началась драка, я орал на дракона, но он делал вид, что не слышит. И как я ни пытался подчинить его, затолкнуть внутрь, не мог. Он замешкался лишь на миг, когда Люда крикнула, что никогда с нами не будет. Для него это стало ударом. И в ту секунду я смог перехватить и вернуть контроль себе.

Зверь буйствовал, кричал, что бабам слово не давали. Что это не ей решать, она его истинная, и он не отпустит ее, никогда.

И тогда я ему пригрозил, что еще один такой выпад и я поеду к Императору, лично попрошу запечатать его. Он начал огрызаться, говорить, что тогда перехватит контроль навсекгда и никогда не вернет.

Я устал от него. Пошел за Людмилой.

Потому что я очень боялся ее потерять. Постучал в дверь, но она не ответила. Дракон ворчал, чтобы я в бездну выломал эту дверь. Но я не хотел давить на мою женщину. Не хотел, чтобы она была со мной из-за страха. Мне слишком нравится смотреть в ее глаза и видеть там любовь. Видеть, как она тянется ко мне, выгибается подо мной, сладко стонет.

Силой такого не получить. Увы, мне есть с чем сравнить.

В последние дни я все чаще чувствую угрызения совести перед первой женой. Я ее не любил. И… не жалел. А моя дочь… столько лет росла, не зная любви. Хорошо, хоть теперь у нее появился отец, который ее сильно любит. Пусть не я. И это даже к лучшему — я бы не смог дать ей то, что дал он.

Но вот сына от любимой женщины я не был готов потерять. Я знал, что Люда упертая. Если на нее надавить, она сбежит и заберет его вместе с собой. А я так люблю их, что не смогу жить ни без одного, ни без другого. Они нужны мне не меньше, чем потребность дышать.

Поэтому я опустился на пол, прислонился спиной к двери и начал говорить, чтобы Люда услышала.

Для начала сделал то, что не привык делать — попросил прощения.

Тишина.

Удивительно, но после того как на ее теле появилась метка, я стал чувствовать и понимать мою женщину. И сейчас я ощущал, как ей плохо, как она разочарована во мне, как не верит мне и хочет уйти. Но я не мог этого допустить, потому что не смогу без нее жить. Без нее мир становится серым и скучным.

Я прислонился головой к двери, немного не рассчитав силу. Удар вышел глухим, и он стал толчком для моей исповеди. Мне стало плевать, что меня могут услышать горничные, Джерри, что, узнав о моих слабостях, они тоже разочаруются во мне.

Я интуитивно чувствовал, что искренность — это единственное, чем я мог вернуть ее веру в меня. И я начал…

Рассказал все по порядку, какой сволочью был. Что в том, что мой зверь вырос таким диким и необузданным, виноват я — я сам взрастил этого монстра. Потому что когда-то отец выгнал, а мать предпочла не меня, а его, я обозлился на мир, спрятал боль и отчаяние глубоко в сердце и начал ковать из себя монстра, готового идти по чужим головам.

И у меня получилось. И я, и мой зверь стали чудовищами. По моей вине чуть не погибла бывшая жена, я разлучил ее с дочерью, угрожал, брал силой, шантажировал. И то, что я стал уродом — я это заслужил.

И я не ожидал, что встречу Люду. Она словно светлячок — коснулась потаенной части души и своей красотой, своим светом вытащила наружу то, что я так тщательно прятал. И я изменился. Я готов меняться дальше, лишь бы быть рядом с ней.

Я даже просил Императора запечатать моего зверя обратно, лишь бы тот не причинил ей и нашему сыну боль, но он отказал. Даже больше: если бы я смог вернуться в прошлое, я бы все изменил. Ради нее. Чтобы только она согласилась быть рядом со мной и позволила видеться с сыном.

Я замолчал.

Выговорившись, чувствовал опустошенность и уязвимость. Зверь ворчал, что я стал подкаблучником и слабаком.

И только я хотел встать и пойти извиниться перед другом, дав время Людмиле обдумать мои слова, как дверь вдруг отворилась, и я от неожиданности рухнул на спину.

— Ты в порядке? — раздался взволнованный голос.

Я поднял на нее взгляд. Она стояла надо мной — растрепанная, с влажными от слез глазами.

— Я люблю тебя, Люда, — сказал я. — Прости.

Она задумчиво посмотрела на меня, а потом произнесла:

— То есть твой зверь живет внутри тебя и в столовой драку устроил именно он?

Я кивнул.

— Хочешь, я опять съезжу и попрошу Императора его запечатать?

Она задумалась.

— Он часть тебя? — спросила она.

— Да.

Снова пауза. А потом она села рядом со мной на пол и, глядя в глаза, сказала:

— Я хочу поговорить с ним. Здесь и сейчас.

— Это опасно! — в ужасе воскликнул я.

Но она мягко остановила меня:

— Доверься мне. Я знаю, что делаю.

Я долго колебался, но, видя ее уверенность, кивнул. Она показала рукой, чтобы я заходил внутрь. Я повиновался.

Она закрыла дверь и, к моему удивлению, подставила под нее стул.

— Это зачем? — удивленно спросил я.

Она сдвинула брови и нахмурилась:

— У меня с твоим зверем будет серьезный разговор. Чтобы он не сбежал.

Зверь внутри меня занервничал. А я впервые в жизни начал переживать за своего дракона....

Не знаю, о чем разговаривала Люда с моим зверем, но когда дракон вернул мне контроль, я увидел, что она сидит на краю постели, поправляя сбившуюся юбку и … улыбается.