— Хорош, — повторил уже более увереннее.

Затем подошел к туалетному столику и взял гребень, решил себя причесать. У виска нашел пару седых волосков, которых раньше не было.

Нахмурился, резко выдрал и потянулся к кольцу. Взял его, сжал в ладони и начал репетировать речь перед зеркалом:

— Дорогая Люсьена...

Где-то полночи я не спал, репетировал речь.

Сидел в кресле перед камином, глядя на танцующие языки пламени, и перебирал варианты. Сначала пробовал пафосные — про то, что не могу без нее жить, что она — свет в моем окне, что сердце принадлежит только ей. Звучало красиво, но очень фальшиво.

Потом перешел к коротким, вроде «выходи за меня замуж». Тоже не то. Слишком грубо, так не подходит.

Я вставал, подходил к окну, смотрел на темный сад, возвращался назад. Снова репетировал, снова забраковывал варианты. Мысленно представлял ее лицо…

В итоге остановился на том, что шло от самого сердца. Без пафоса и без лишних слов. Просто: «Я люблю тебя. Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь. Выходи за меня замуж».

Довольный, я лег в постель и провалился в сон — глубокий, без сновидений, каким обычно спят люди, принявшие важное и правильное решение в своей жизни.

Проснулся я оттого, что солнце било прямо в глаза, а за дверью настойчиво скребся кучер.

— Ваше сиятельство, вы просили разбудить вас к рассвету! Уже почти полдень!

Я вскочил, едва не свалившись с кровати. Полдень! Я чуть не проспал свою поездку к дознавателям! Бездна! Да чтоб…

Одевался я на ходу — рубашка, камзол, сапоги. На секунду замешкался у стола, где в шкатулке лежало родовое кольцо, сжал его в ладони, сунул во внутренний карман и выбежал из дома.

По пути к дознавателям я заскочил к ювелиру — низенькому старичку вечно с лупой в руках. Он знал меня много лет и, увидев кольцо, понимающе хмыкнул:

— Созрели, ваше благородие?

— Созрел, — кивнул я. — Сделай мне гравировку. Что-нибудь особенное.

Ювелир повертел кольцо в руках, прищурился, а затем достал лист бумаги и быстро набросал эскиз.

— Можно вот так, — сказал он, показывая рисунок. — Переплетенные буквы ваших имен «М» и «Л». А сверху — дракон, держащий их в своих лапах. Символ того, что ваша любовь под защитой.

Идея мне показалась интересной. Дракон — как напоминание о моем роде, о силе, о том, что я готов защищать любовь до последнего вздоха.

— Согласен, — сказал я. — Сколько времени нужно?

— Пару часов — сказал ювелир.

Я кивнул и вышел, чувствуя, как внутри разрастается теплое, приятное волнение.

Когда я зашел в кабинет сэра Вагрика, то тетушка Беатрис уже была там. При виде меня она побледнела так, что даже пудра на щеках не помогала.

— Хитэм! — выдохнула она, и ее голос дрогнул. — Ты… ты здесь?

Я кивнул, проходя к столу. Сэр Вагрик поднялся мне навстречу, мы обменялись рукопожатием. Тетушка отводила глаза, теребила кружевной платок, и каждый ее жест выдавал сильное нервное напряжение.

И тут сэр Вагрик начал говорить. Спокойно, ровно, как и полагается опытному дознавателю. Он перечислял факты, улики, обстоятельства, и с каждым его словом тетушка бледнела все больше. Она мотала головой, сжимала платок, твердила дрожащим голосом:

— Я не при чем… Я ничего не знаю… Прошу вас, я не при чем… Поверьте.

Но стоило сэру Вагрику произнести фразу: Вы знаете человека по имени Харни? Управляющего? — тетушка дрогнула.

— Харни? Нет… то есть да… я помню его. Он служил у нас много лет. Но я…

— Он болен, — перебил сэр Вагрик. — Тяжело. И если вы сегодня расскажите нам всю правду, как все было на самом деле, при любом исходе, если он умрет или выживет — вся вина за то, что вы сделали, будет списана на него, ему уже не помочь.

Она подняла глаза. В них стоял ужас.

— Как не помочь? — переспросила она, и ее голос сорвался. — Что за болезнь? Он был абсолютно здоров!

Сэр Вагрик объяснил ей все коротко, сухо. Тетушка слушала, и с каждым словом ее лицо менялось — страх сменялся отчаянием, отчаяние — глухой, безысходной болью.

— Я не знала, — прошептала она, и слезы покатились у нее по щекам. — Я не знала. Я бы никогда… я бы не допустила…

Она закрыла лицо руками и разрыдалась — горько, надрывно, как плачут только тогда, когда теряют самое дорогое и ценное в жизни.

Я смотрел на нее и не верил своим глазам. Моя тетушка — сухая, язвительная женщина, впервые плакала навзрыд на моих глазах.

— Я люблю его, — прошептала она сквозь слезы. — Всю жизнь любила.

И начала говорить — сбивчиво, прерывисто, но не останавливаясь, будто боялась, что если замолчит, не сможет продолжать.

— Я люблю Харни с юности, — начала она, глядя в одну точку, словно видела перед собой то самое прошлое. — Он был красивым, добрым юношей. И он тоже любил меня. Он просил моей руки у отца, но тот запретил даже думать об этом. Сказал, что он не пара дочери из благородного дома, что я достойна лучшей партии.

Она горько усмехнулась.

— Но я не отчаивалась. Я распускала про себя слухи, что я стерва, что я злая, что у меня дурной характер, — чтобы ко мне никто не приходил свататься. Чтоб меня считали скандальной, безнадежной старой девой, а сама ночами сбегала к Харни тайком, через сад, через черный ход, как воровка. Но мне было все равно, лишь бы быть рядом с ним. Так бы мы и жили, наверное, всю жизнь. Тайком, украдкой, но однажды… — она запнулась.

— Я поняла, что беременна. Я испугалась, — продолжала тетушка шепотом. — До смерти испугалась. Если бы отец узнал, он бы выгнал нас двоих. Харни лишился бы места, я — репутации, ребенок родился бы бастардом. Я не могла так поступить с нерожденным, но любимым дитя.

И тут я вспомнила сплетни. Про торговца Эшли Кроквуда, очень богатого. Он был уже несколько раз женат. Но ни одна жена не родила ему наследника. Молва говорила, что он уже отчаялся, что лекари разводили руками, мол ему никогда никто не родит. Он был не молод, некрасив, и в отчаянии.

А мне нужен был отец для дитя, которого одобрит отец и брат…

И я решилась. Надела на бал лучшее платье, нашла Кроквуда в карточной комнате. Он сидел с бокалом вина, мрачный, нелюдимый, рядом никто не садился — все знали его тяжелый характер. Я села напротив:

— Сэр, не составите мне компанию? Мне так скучно одной…

Он поднял на меня тяжелый взгляд. Изучил и презрительно хмыкнул.

— А вы смелая, леди. Обычно меня сторонятся. Но должен вас огорчить, вы не в моем вкусе, слишком старая.

— Зато со мной весело. — улыбнулась я, пододвигая ему второй бокал.

Я поила его весь вечер, бокал за бокалом. Он пьянел, тяжелел, речь его становилась все медленнее, а взгляд рассеяннее. К полуночи он уже едва мог сидеть. Я взяла его под руку и повела наверх, в тихую комнату, где никого не было. Он что-то бормотал, не понимая, где находится. Я уложила его на кровать, раздела до белья, и легла. Просто пролежала до утра. Он даже не пошевелился.

Утром Эшли проснулся с дикой головной болью. Увидел меня рядом и закричал от ярости, что я его опоила, что я ему не нужна, мол с его деньгами он может выбрать себе любую молодую красотку. Я молча оделась и вернулась домой.

А через неделю пришла к нему в дом и сообщила, что жду ребенка. Помню, как сейчас, он побледнел, потом схватился за сердце.

— Врешь.

— Нет. Можете позвать лекаря.

Он так и сделал. Лекарь подтвердил мои слова и Эшли женился на мне через две недели. Я родила мальчика, такого же красивого, как и его настоящий отец. Мой муж в тот день плакал от радости. Честное слово, я никогда не думала, что взрослый мужчина может так рыдать, причем от счастья. Он сидел на кровати, прижимая сына к груди, и слезы текли по его щекам.

— Сын, — шептал он. — Сын…

С этого дня он носился со мной, пылинки сдувал. Вставал по ночам к колыбели, сам укачивал ребенка, сам менял пеленки. Купил мне новое платье, потом еще одно, потом начал задаривать украшениями, всем подряд.