Император слушал молча, не перебивал. Когда я закончил, он долго смотрел на меня в упор. Затем откинулся на спинку кресла и спросил:

— Ты понимаешь, о чем просишь?

— Понимаю, ваше величество.

— Запечатывать дракона навсегда — это жестоко. В первую очередь, по отношению к нему. — Он помолчал.

— Дракон — не вторая душа. Он — часть тебя. Твоя кровь, твоя сила, твоя суть, твоя природа. Запечатать его навсегда, все равно что убить часть тебя. Ты станешь слабее и умрешь раньше, чем мог бы. Подумай об этом.

— Я знаю, — ответил я твердо. — Но я также знаю, что не смогу защитить свою семью от него. Я уже один раз не смог. И не прощу себе, если это опять повторится.

Император вздохнул. Поднялся, подошел к окну, долго смотрел на императорский сад, залитый утренним светом.

— Ты любишь ее? — спросил, он не оборачиваясь. — Эту девушку. Люсьену.

— Больше жизни, ваше величество.

— И готов пожертвовать своей силой ради нее и ребенка?

— Да.

Он резко обернулся и вышел из кабинета, попросил его подождать. А когда вернулся, спустя полчаса, то загадочно улыбался.

— Я не буду запечатывать твоего дракона, Хитэм, — сказал он голосом, не терпящим возражений. — Более того, я снимаю с тебя наказание, считаю, что свою вину ты уже искупил. С этого дня твой дракон будет с тобой, на свободе.

— Что?! — ужаснулся я. — Не надо! Прошу!

А в следующий момент Император произнес заклинание и сорвал сдерживающие моего зверя печати…

Когда император снял печать с моего дракона, я испугался. Сердце словно остановилось, но, на удивление, в первую минуту ничего не произошло.

— Зачем вы освободили его, ваше величество? — спросил я хрипло, едва ворочая языком. — Он же убьет моего сына и может причинить вред моей любимой женщине!

И в тот же миг меня скрутило.

Это было похоже на мощный удар изнутри — внезапный, разрывающий мое тело. Я вцепился в край стола, чувствуя, как под пальцами крошится дерево. В голове мелькали картинки, звуки, запахи — все сразу, одновременно.

Зверь проснулся. И теперь он метался внутри меня. Бился о границы сознания, рычал так, что закладывало уши. Я слышал его голос — не слова, а один сплошной рев, перемежающийся обрывками проклятий в мой адрес.

— Дурак! Ничтожество! Как ты мог запечатать меня?! Как ты смел лишить нас свободы?! А она?! Она ждет! Она страдает, а ты сидишь здесь, болван! Немедленно оборачивайся и лети к ней!

— Замолчи… — прохрипел я, хватаясь за спинку стула. Ноги подкашивались. Перед глазами все плыло. — Замолчи, не могу… голова раскалывается…

Но зверь не слушал. Он бился в моей груди, царапал изнутри ребра, рвал связки, требуя выхода. Испарина проступила на лбу, я дышал часто и рвано, чувствуя, что еще немного и потеряю сознание от этой внутренней бури.

Император посмотрел на меня внимательно, в его глазах промелькнула тревога. Он шагнул к столу, открыл резную шкатулку из темного дерева и достал браслет — широкий, золотой, с крупными изумрудами, что тускло мерцали в полумраке его кабинета.

— Надевай, — сказал он, протягивая его мне. — Это поможет лучше контролировать твоего дракона.

Я кивнул. Точнее, дернул подбородком, потому что шея отказывалась слушаться. Взял браслет дрожащими пальцами и надел на запястье. Металл обжег холодом, а затем пульсирующее тепло разлилось по руке, поднимаясь к плечу, к груди, к вискам.

Голос зверя стал тише, но не исчез, просто стал не так слышен.

— Зачем вы освободили его? — повторил я. И почувствовал, как в груди снова закипает злость. — Он же убьет моего сына! Я просил его запереть навсегда!

Я не договорил. Зверь снова дернулся — попытался перехватить контроль, толкнулся в сознание с такой силой, что я пошатнулся и едва не рухнул на пол.

Император быстро шагнул ко мне, положил руки на мои плечи. И заговорил, но не со мной, зарычал.

Голос его изменился. В нем чувствовалась власть — древняя, не терпящая возражений.

Я почувствовал, как зверь замер. Он все еще рычал — где-то глубоко, на самом дне, но напор ослаб. А вскоре боль отступила, дыхание выровнялось.

Я поднял на императора мутный взгляд.

— Так почему? — вновь спросил я. — Зачем вы это сделали?

Император хмыкнул. Отошел к своему креслу, опустился в него, жестом указав мне на стул напротив.

— Я думал, твой зверь сам расскажет тебе. Но вижу, ему нужно время, чтобы успокоиться. — Он помолчал, разглядывая меня. — Садись, не стой столбом.

Я сел. Ноги дрожали, руки тоже. Перед глазами все еще плавали темные пятна.

Император задумчиво посмотрел в сторону, а затем перевел взгляд на мое лицо.

— Твой дракон не причинит вреда ни твоей женщине, ни твоему сыну, не беспокойся. — сказал он ровно и улыбнулся. — Наоборот, он будет их беречь и оберегать.

Я нахмурился, не веря своим ушам.

— С чего бы вдруг? — вырвалось у меня грубее, чем следовало. Я даже не подумал, с кем говорю, боль и злость затмили разум в этот момент.

Но император лишь приподнял бровь. Сделал вид, что не заметил дерзости.

— Потому что, — сказал он медленно, с расстановкой, — эта женщина — не только твоя.

— Что?!

— Она — ваша истинная.

— Истинная? — переспросил я, не веря. — Наша… истинная?

— Дурак! — рявкнул зверь у меня в голове. И его голос звенел от ярости и нетерпения. — Истинная! Наша! Она ждет! Немедленно обернись, расправь крылья и лети к ней! Лети, пока какой-нибудь друг не увел ее у тебя из-под носа!

Я вытаращил глаза и уставился на императора, тот мне кивнул.

— Да, ваши имена проявились в Книге судеб.

— Не может быть… — только и смог прошептать я. — Не может быть…

А зверь внутри меня уже расправлял крылья, готовясь рвануть к нашей Люсьене.

Зверь внутри меня бушевал. Он требовал немедленно обратиться — расправить крылья, взмыть в небо и лететь к замку Джерри со всей скоростью, на которую способен дракон.

— Летим! — ревел он. — Немедленно! Зачем эта карета, когда у нас есть крылья?

Но я его не послушал. Несмотря на то, что император сказал, что мы с Люсьеной — истинные, что сама судьба связала нас, я не доверял зверю. Слишком хорошо помнил, как дракон требовал избавиться от моей дочери. И я не мог забыть, не мог теперь доверять.

Поэтому я сидел в карете, чувствуя, как колеса мерно стучат по дороге, и слушал, как дракон разрывает мне голову криком.

Всю дорогу зверь рычал и орал на меня. Обзывал самыми последними словами — трусом, тряпкой, ничтожеством, которое боится собственной силы. Называл меня жалким уродом, требовал, угрожал, умолял….

Я же закрыл глаза, откинул голову на спинку кареты, и старался абстрагироваться. Не слушать, пропускать мимо себя его пылкую речь.

Через час зверь смирился и успокоился.

Угрюмо свернулся в самом темном углу моего сознания и замолчал, обиженный, злой. Я выдохнул и позволил себе расслабиться.

Но когда до замка Джерри оставалось порядка десяти минут, зверь вдруг заворочался снова. Я напрягся, готовясь к новой волне криков, но он заговорил тихо, укоризненно:

— И с чем ты явишься к нашей истинной? С пустыми руками? Обмельчали нынче бароны. Раньше истинным готовы были бросить все богатства сокровищницы к ногам — золото, драгоценные камни, землю, власть. А ты… даже захудалый букет не купил. Едешь к своей женщине с пустыми руками. Стыдно.

Я замер. И согласился со зверем.

— Трогай, — сказал я кучеру, высунувшись в окно. — Сворачивай на торговую улицу.

Карета остановилась у лавки с цветами. Я вышел, прошелся вдоль прилавка, вглядываясь в цветы. Лилии, гортензии, хризантемы, — все пышное, яркое, но не то. Я искал что-то особенное. Что-то, что скажет больше слов.

И нашел.

Алые розы. Крупные, тяжелые, бархатистые. Я взял огромный букет — столько, сколько смог унести в обеих руках. Продавщица ахнула и улыбнулась.