Я машинально повернула голову и на мгновение потеряла возможность говорить, из-за пересохшего горла. На картине была изображена девушка в богатом платье, какие были в моде четверть века назад. Модель печально смотрела в сторону, её распущенные длинные волосы развевал и трепал сильный —  я бы даже сказала, магический — ветер. Она была необъяснимо похожа на меня, но я точно знала, что это невозможно, ведь никто сюда не входил лет пятнадцать, значит, нарисовать мог только…

— Мама, — прошептала я.

Очнуться заставил полный любопытства голос кухарки:

— Это ваша мать, леди Маэлиса? А где она сейчас? Кто изображён рядом с ней?

— Во-о-он! — закричала я, обернувшись и снова наставляя на совершенно обнаглевшего Хомяка своё несерьёзное оружие. — Завесьте картину и убирайтесь, иначе я отведу вас в охранное отделение.

Жульена окинула скептическим взглядом мою хрупкую фигуру, справедливо полагая, что если кто из нас кого и потащит, точно не я её. Тем не менее, она согласно кивнула и, шагнув вперёд, набросила материю на портрет, отчего новое семейство пыли взметнулось в воздух.

— Надеюсь, вы позволите мне вернуть всё в первоначальный вид? — с показным послушанием спросила она, — чтобы господин Леви ничего не заподозрил. Вероятно, ему не хотелось показывать вам изображение её высочества Кларисы.

Я обратила на её последние слова не больше внимания, чем на жужжание мухи. Позволила толстухе заняться устранением последствий, отказалась уходить из дома, хоть Жульена и пыталась убедить, что больше никуда не полезет. Меня заняла новая загадка: кто нарисован рядом с мамой. На отца, даже в молодости, этот аристократ, не был похож абсолютно.

Жульена оказалась непостижимо проворной для своих габаритов. Она так шустро прибиралась, что я за своей задумчивостью, не заметила, как порядок был восстановлен. Пол сиял чистотой, гвозди вернулись в свои дыры, полотно двери выглядело незыблемым, разве что вдоль притолоки можно было заметить свежие выщерблены от сбитой штукатурки. Если не знать и не приглядываться, ничего не заподозришь.

Всё время, пока Хомяк ликвидировал последствия вандализма, я думала о мужчине, изображённом на холсте рядом с моей мамой. Уж не к нему ли она сбежала, бросив мужа и маленькую дочь?

Предполагаемая измена родного человека причиняла боль, и я выискивала приметы, опровергавшие её. Красивая пара, хоть и была написана в едином стиле, не казалась счастливой. Даже то, что волосы у них разметались в противоположные стороны, наталкивало на мысль, что это всего лишь коллаж. Будто магический ветер указывал каждому — мужчине и женщине — собственный путь, не позволяя соединить судьбы.

Кто он? Кто? — Неведение мучило меня. К загадочному исчезновению матери я давно уже привыкла и, хотя надеялась, что со временем отец всё объяснит, не торопила, видя какие страдания приносит ему разлука. Существование кого-то третьего в этой тайне совершенно сбило меня с толку. Особенно терзало неуловимое чувство, что изображённый на картине человек мне знаком. Однако чем сильнее я напрягала мозг, пытаясь выудить из него эти черты — утончённость, осанка, тоскующий взгляд, острый подбородок и заметные скулы — не могла сосредоточиться, образ ускользал. А ведь я всегда отличалась отменной памятью на лица!

Весёлое шкворчание сковородки, одуряющий аромат жареного мяса и лука заставили меня обернуться. Кухарка уже вовсю орудовала в рабочей зоне кухни.

 Вот же наглый Хомяк!

Я быстрым шагом пересекла разделяющее нас пространство и попыталась вырвать из рук Жульены большую кастрюлю, предназначавшуюся для приготовления гарнира:

— Госпожа Грис, я однозначно велела вам уходить сразу, как приберётесь! Почему вы до сих пор не покинули наш дом?

— Меня нанимал господин Леви, — издевательским тоном ответила толстуха, — уж простите великодушно, леди, но лишь его приказания имеют для меня значение.

Я чуть не задохнулась от возмущения, смогла лишь вымолвить:

— Что-о-о?

— Отойдите, леди Маэлиса, прошу вас, не дай Аурана, кипятком ошпаритесь.

— Убирайся! — очнулась я. — Не вынуждай меня рассказывать отцу о твоих проделках.

— Ни в коем разе, леди. Зачем огорчать достойного мужчину? Я в свою очередь, обещаю больше никуда не соваться. — Абсолютно спокойно и без суеты кухарка резала и бросала в кастрюлю овощи. — Очень прошу не мешать мне, обед нужно приготовить к приходу хозяина. Поверьте, у господина Леви будет отменный аппетит после зрелища. Напрасно вы не пошли, леди. Вихря Вуори ещё не скоро посетит Вергас.

Я чувствовала себя ужасно глупо. Припугнуть Хомяка было нечем. С одной стороны жаль, что я не вызвала стражников, поймав Жульену с поличным. С другой стороны, вряд ли отцу понравится появление посвящённых в его тайну. Мало нас двоих, ещё и охранка! Стоя в шаге от наглой толстухи, я наблюдала за её отточенными движениями и не уходила. Кухарка продолжала уверять меня, что полностью удовлетворила своё любопытство и предлагала порисовать, раз уж так получилось. Времени до прихода отца оставалось не так много, да и салон скоро придётся открывать. Кроме того видеть беспечную, словно ничего и не произошло, Жульену Грис мне было неприятно. Решила спуститься в выставочный зал, осмотреть экспозицию и составить план по заполнению освободившихся мест.

За этим занятием я и вспомнила, на кого похож мужчина с полотна, спрятанного в секретной комнате. Листала свой блокнот и обнаружила собственный набросок. Граф-конь! Разумеется, Тедион Конни двадцать пять лет назад был юнцом, однако модель с картины имела с ним теперешним схожие черты. Так может, граф заявился сюда вовсе не за тем, чтобы обвинять меня, а просто искал мою маму? Вдруг, это на неё оформлено наследство?

У меня даже испарина выступила на лбу от этих догадок.

Если так, если супруга Делеса Леви любила другого мужчину и ради него оставила семью, становится понятным, почему он так безнадежно молчал о ней. Мне хотелось плакать. От сочувствия отцу, от жалости к себе. Впервые почувствовала себя сиротой. Папа старался любить меня за двоих, но я всегда чувствовала недостаток женской ласки, нежности, понимания пусть и несерьёзных девичьих проблем, которыми не поделишься с мужчиной, даже отцом.

Напольные часы в дальнем углу звякнули, напоминая о том, что пора открывать «Долину уюта». Я смахнула непрошеные слёзы, спрятала блокнот и направилась к дверям. У витрины успели собраться посетители. Пригласив их осматривать выставочный зал, я взглянула вдоль улицы и заметила спешащего ко мне отца. Он выглядел таким довольным! Махал мне рукой и кричал ещё издалека:

— Что же ты, дочка! Такие грандиозные бои пропустила. Этот Вихря просто шторм, смерч и тайфун!

— Ты ставил? — спросила, когда папа подошёл ближе.

— Оу, это бессмысленно. Все ставят на огра, так что выиграть можно лишь медяки. Однако зрелище стоило купленного билета. Обязательно сходи, посмотри это, Мэй! — Уже зайдя в салон, отец разочарованно посмотрел на бродивших там клиентов. — Ты открылась? Жа-а-аль, я голоден как ранда! Надеялся пообедать с тобой.

— Прости, папа, нет аппетита. Ты иди наверх, Жульена уже всё приготовила.

Отец, с довольным видом потирая руки, направился вглубь зала к спрятанной за перегородкой лестнице. У меня не хватило духу огорчать его с порога, да ещё и при свидетелях. Ко мне уже приближалась элегантная дама, готовая приобрести картину.

Тедион Конни

Стараниями полковника Ревингтона мне выделили очень редкого и востребованного специалиста — ловца душ. Эта профессия была чрезвычайно редкой, а способности такого рода обычно держали в секрете. Как объяснил мне главный страж Вергаса, беря подписку о неразглашении, обычно подобные договора скрепляются магической клятвой. Мне сделали послабление — во-первых, полковник доверял такому благородному человеку, как я, во-вторых, времени в нашем распоряжении оставалось мало.

Нейем Морр — так звали моего нового знакомого — числился консультантом и, как я понял из его приветственной речи, не планировал делать карьеру. Это был худощавый, очень подвижный человек с застывшим взглядом. Смотреть ему в лицо было настоящим испытанием, возникало ощущение, что на самом деле, ты не существуешь, настолько невидящими казались глаза Нейема. Он имел привычку проводить ладонью по лысине, приглаживая редкие пушистые волоски, это, пожалуй, единственное, что делало его живым человеком, а не марионеткой из сундука кукольника.