Я взглянула на лорда Ликора, на Лавтура. Мог ли первый из них поднять руку на отца, а второй — на деда? По поводу младшего Бэкхейма иллюзий я не питала, ни по поводу его моральных принципов, ни по поводу фантазии, хотя на мой взгляд, Лавтур был всё же слишком трусоват для подобного демарша. А лорд Ликор… глупо в этом признаваться, но в ту ночь, когда он просто утешал меня, плачущую над очередным крушением своих глупых иллюзий, я прониклась к нему почти искренней человеческой симпатией. Но это не отменяло того факта, что обид на отца у нынешнего главы рода было немало.

Гойдела Миёса не наблюдалось. Впрочем, полицейский агент пятого ранга, при воспоминании о котором к горлу подкатывала тошнота, имел отношение совсем к другому этапу судебного процесса. Тем временем Бэкхеймы молчали, не глядя на меня, тишина, нарушаемая каким-то тихим шелестом, симфонией шуршания подошв по полу, тяжелого дыхания, мелких непроизвольных движений, становилась всё более напряжённой. Невысокий человек с аккуратной седой бородкой, беззвучно прошествовавший через весь зал и усевшийся на центральное место — один из трёх высоких стульев, отделанных красным бархатом, очевидно, и был судьёй. На меня он впечатления поначалу не произвёл никакого, если бы его место ни находилось на возвышении, полуметровом деревянном постаменте, никогда бы не подумала, что моя судьба, моя жизнь зависит от такого невзрачного человека. Но когда вновь пришедший резко, словно музыкант смычком, взмахнул небольшим металлическим молоточком, лежащим на кафедре перед ним, тишина, и без того натянутая струной, едва ли не зазвенела. И голос у судьи был тихий, но пробирающий до костей, и я невольно склонила голову.

Жаль, что ни по человеческой внешности, ни по происхождению, ни по положению совершенно нельзя судить о том, каков человек на самом деле: благородный душой или гнилой. И я не уверена, что можно и нужно судить вообще.

Справа от судьи — лорда Дигауса, если я не перепутала его имя, сидел лорд Королевский Судебный Обвинитель — честно сказать, услышав, кто этот мрачный, тощий, как жердь, одетый в чёрное человек с донельзя унылым лицом, я тут же забыла его заковыристое имя. Слева, по логике, должен был находиться Королевский Судебный Защитник — но это место пока что пустовало.

Может быть, защитник таким, как я, вообще не положен? Всё же и так ясно. Дело сфабриковано от и до, виновник назначен ещё до фактического начала расследования. Осталось только огласить приговор, зачем тянуть до ночи!

Судья Дигаус тоже как-то неодобрительно покосился на пустующее место слева, побарабанил пальцами по деревянной поверхности кафедры, откашлялся и извлёк из её недр узкую и тонкую белую восковую свечу. Обхватил её двумя руками — и свеча вспыхнула, а я сжала зубы. Тоже маг. Впрочем, почему бы и нет. Не всем же магам идти в герехтеры.

— Да будет Небо свидетелем истинности моих слов и праведности решений, — лаконично провозгласил судья. В поднятой вверх руке он держал горящую свечу, и я увидела, как несколько капелек воска скатились ему на кожу, но свеча горела ещё как минимум минуту, пока служитель закона не передал её обвинителю, в точности повторившему слова своего коллеги, как и странный, явно болезненный ритуал.

Только после этого в противоположной стороне зала суда негромко хлопнула дверь, пропуская высокую мощную фигуру в белоснежном плаще с капюшоном.

Магистра Эйгона Трикстера.

Я ждала, что он сядет на скамью для свидетелей или слушателей — кто знает, в каком статусе тут находились присутствующие, но к моему изумлению — и это ещё мягко сказано! — Высокий магистр совершенно спокойно подошёл к судье, вынул свечу из руки остолбеневшего обвинителя и проделал все те же манипуляции, что и судья. Опустился на стул слева, снял капюшон, откинул волосы с пересечённого шрамом лица.

Как будто так и надо!

Я уже ничего не понимала. Магистр Эйгон не мог, никак не мог находиться на позиции моего официального защитника, тем не менее — он им был, и судья, пусть и нехотя, представил его малочисленной аудитории, дисциплинированно хранившей молчание — представляю, каких усилий это стоило леди Асгае!

Наконец, лорд Дигаус поднялся, огляделся, стукнул молоточком по столу. Ещё раз оглядел собравшихся и тихо произнёс:

— Мы собрались здесь по делу об убийстве лорда Викона Бэкхейма. Лорд Аливант, огласите обстоятельства дела… — и, несколько минут спустя, когда все покорно выслушали сухие факты от Первого судейского помощника, добавил. — Обвиняемая — леди Римия Айтарус, легальная женщина для утех семьи Бэкхейм. На чём строится позиция обвинения?

Я выслушала такую же негромкую сдержанную речь унылого долговязого типа в чёрном, глядя в пол перед собой. Ничего нового для меня в ней не было — имела возможности, имела мотив. Есть факт попытки продажи кольца некой неустановленной женщиной в тот момент, когда я отсутствовала в замке. Есть факт обнаружения кольца в моей комнате. Факты, факты…

— Леди Римия, что вы можете сказать?

Я не ожидала, что кого-то будет интересовать моё мнение, что вообще кто-либо меня о чём-либо спросит — кроме пресловутого последнего желания осужденного, так что несколько минут тупо молчала. И то, что я потом сказала, не было продуманной речью, призванной растопить жестокие сердца служителей закона, восхитить их логической связностью изложения событий или что-то в этом роде, увы. Нет, это была тихая, робкая, сдавленная речь, в которой я могла только отрицать. К сожалению, всё это время я явно шла не по тому пути, пытаясь разгадать тайну писем, наслаждаясь ребусом, а ещё — компанией Авертера. Но сокрушаться об этом сейчас уже не было никакого смысла.

— На чём строится позиция защиты?

Что ж, вот это было уже интересно. Может быть, сам Изначальный нашептал что-то своему преданному слуге?

— Позиция защиты, — ровно отозвался магистр Эйгон, — строится, прежде всего, на отсутствии мотива, вопреки тому, что утверждало глубокоуважаемое обвинение несколькими минутами ранее. Насколько мне известно — и достопочтимый гойдел Мафус, фамильный нотариус Бэкхеймов, может подтвердить мои слова: в наследство леди Римии досталось только кольцо с рубином, несомненно, дорогое и ценное, но средств от продажи кольца было бы очевидно недостаточно для разрыва магического контракта, единственная возможная цель леди Римии, требующая больших денег.

— Гойдел Мафус⁈ — Обвинитель приподнялся со своего стула, а кругленький нотариус, напротив, вжался в скамью и затравленно кивнул. — Вы намеренно ввели следствие в заблуждение⁈ Вы понимаете, что в этом вопиющем случае вас не просто исключат из юридического королевского Реестра, но вам грозит наказание в виде заключения под стражу на срок до пяти лет⁈

Нотариус наклонил голову ещё ниже, едва ли не касаясь лбом колен.

— Это так. У лорда Викона не было никаких особенных сбережений, сто тысяч золотых хорров — это миф, пять тысяч, конечно, лежали на личном банковском счету, как и у всех, кто открывает счёт в Хорренском банке, но не сто. Я не виноват, лорд Дигаус! Мне приказали так сказать!

— Кто приказал?

Гойдел Мафус испуганно оглянулся.

— Я приказал, — безжизненно сказал лорд Ликор Бэкхейм.

— Поясните, — коротко проговорил судья, и лорд Бэкхейм недовольно махнул рукой, отгоняя, словно назойливую мошкару, потянувшуюся было к нему перекошенную леди Асгаю.

— Когда случилось… когда я узнал о смерти отца, когда мне сообщили о той дряни, что нашли в его крови, я сразу понял, что это кто-то из замка. И, разумеется, я не винил эту девчонку, — взмах руки теперь уже в мою сторону. — Кого угодно, только не её! Уймись, Асгая и дай мне сказать! Всех остальных я не мог сбрасывать со счетов. Да, Асгая, даже тебя, особенно тебя! Даже нашего сына! Кто-то убил моего отца, и я не мог этого так оставить. Мне нужно было, чтобы эта мразь не сбежала, пока идёт следствие, а для этого нужно было усыпить бдительность настоящего убийцы.

— А агент пятого ранга Урбак Миёс был в курсе вашей… аферы? — поинтересовался судья. Он выглядел настолько же спокойным и непрошибаемым, как в самом начале заседания, но лоб его поблёскивал влагой, несмотря на прохладу.