Но я не хочу быть рабом своих инстинктов, как… как какое-то животное, Римия! И я понимаю, что просить вас о чем-то бесполезно, вы такая, какая есть, и уже не важно, сколько тут вашей вины, а сколько вины других, но… Не вынуждайте меня делать вам больно. У вас достаточно тех, кто может… сделать с вами всё, что вам нужно, — глухо закончил он.

— Мне нужны только вы, — жалко сказала я.

— Вы врёте. Вот только непонятно, себе или мне. Пожалуйста, оставьте меня. Мне нужно… вымыться. И вам тоже.

— Я знаю, что вам нужно. Я могу помочь, — мне нечего было терять, и я шагнула вперед к нему.

— Вы очень мне поможете, если уйдете.

Гордости у меня не было с тех самых пор… нет, я даже не могла вспомнить — с каких. Но мне не хотелось, чтобы он видел, как я плачу. Никто не должен был это видеть. Никто не видел — даже на похоронах его отца я плакала незаметно для остальных. Разве что тогда, после побега от лорда Мизерта…

— Как вам будет угодно, лорд Авертер.

И я ушла, удержав слезы в глазах до того момента, пока не оказалась в комнате, где не было никого, кроме меня, моего стыда и отчаяния.

Утром следующего дня я встала вся зарёванная, измученная и уставшая. Целительница Сантима, к которой идти нужно было в любом состоянии, пока ноги держат, покосилась на меня, но ничего не сказала. Впрочем, и зубоскалить не стала, и на том спасибо. Налила заранее приготовленное снадобье от чадозачатия, я взяла небольшой стеклянный стаканчик, сделала глоток — и меня скрутило, казалось, желудок завязался узлом. К сожалению, ни платка, ни салфетки под рукой не нашлось, и меня стошнило этим гадким пойлом прямо на пол. Во рту появился омерзительный желчный привкус, зато в голове прояснилось почти мгновенно.

— Ой, простите, пожалуйста…

— Сиди! — рявкнула гойда Сантима. — Сама уберу. Сиди, кому говорю!

Пока она возилась с тряпкой и ведром, я послушно сидела, поджав ноги и бездумно уставившись в потолок.

— Иди-ка сюда! — всё так же сердито велела Сантима. — Посмотрю-ка я тебя на всякий случай…

Я прикрыла глаза, пока руки пожилой целительницы скользили вдоль моего тела, ожидая вердикта с почти обречённым спокойствием.

— Нет ничего, — пробурчала она наконец. — Можем выдохнуть, что уж… — а потом вдруг повернула меня к себе лицом, без особых сантиментов, и почти первый раз за последние четыре года посмотрела мне в глаза:

— Дурно тебе от этого всего, да?

Я неопределённо кивнула, хотя не очень-то понимала, что она имеет в виду под «всем». Но «дурно» было, определённо.

— Ты это… Прости меня, если что, — огорошила меня гойда Сантима, мне даже уши потереть захотелось — не послышалось ли…? — Я злилась на тебя, что уж тут. Глупая старая дура. Не моё это было дело.

Я молчала, сказать было нечего, неприятный привкус во рту не проходил. Словно догадавшись, Сантима сунула мне в руки кружку с водой, и я с облегчением спрятала за ней лицо.

— Слышала я про Аека, что бы там ни говорили, тут уж точно твоей вины нет, — вновь заговорила целительница. — Злилась я сильно, хозяйскому сердцу не под силу такая нагрузка в его-то годы, молодая ушлая девка, а уж как Аек стал как мне ходить, так и вовсе не знала, куда деваться… Не мне хозяевам советы давать.

— Не было ничего, — я отставила кружку в сторону, дурнота отступила окончательно. — Читала я ему всякое разное, но ничего кроме дружеской заботы от лорда Викона я не знала. Но и вас я понимаю, и зла не держу.

И, помедлив, добавила:

— А вы давно же здесь работаете, гойда Сантима?

— Больше, чем ты на свете живёшь! — развела руками целительница. — Три десятка лет с лишним. Меня из-за лорда Викона и взяли. Он тогда окончательно на гражданскую вышел, получил два ранения. Надо было выхаживать… Прежняя целительница-то совсем у них тут безрукая была!

— Два ранения? — я прикинула по срокам. По всему выходило, что это было уже после знакомства с принцессой. То есть, хозяин снова ездил в Ирталию?… — С ирталийцами?

Я была уверена, что целительница не в курсе и спросила наугад, но та неожиданно упёрла руки в бока.

— Нет, с ирталийцами как раз затишье началось… Да, тридцать шесть лет назад как раз было «мирное десятилетие», зато активизировалась Азлания, норовившая урвать кусок хорренхайской земли в попытках подобраться к вожделенной Смутной пустоши.

— Э-э-э, — только и смогла сказать я, а потом вспомнила. То есть, про соседнюю Азланию, довольно-таки богатую природными ресурсами соседнюю страну, я, конечно, знала, хотя и не помнила, что мы воевали и с ними. А вот про Смутную пустошь, ничейную спорную территорию, богатую магическими источниками, я даже не так давно где-то читала, вот только не помню, где и что…

— Ты бы лучше в школе трудилась, милая. Авось, и не оказалась бы тут, — почти снисходительно сказала Сантима, а потом почти улыбнулась, хотя её губы явно отвыкли от такой мимики. — У меня муженёк, мир и покой ему в чертогах Изначального, уж больно за войной следил, интересно ему было, ну, и при мне болтал. Да и хозяин рассказывал немало, давно это было, а всё же помню. Да. Давно это было… Он так интересно рассказывал.

Она стояла, всё ещё нелепо, горестно улыбаясь, глядя куда-то сквозь меня, а я вдруг увидела в ней себя, в будущем. Можно было считать это наитием или, наоборот, пустым полётом фантазии, но я подумала, что лорд Викон забывал свою принцессу не только с законной супругой, но не гнушался и молодой — тогда ещё — влюблённой в него гойды. И что ждёт меня, даже если лорд Авертер сейчас поддастся мне и своей тяге, своему постепенно завладевающему им влечению? Пройдёт несколько лет, потом много лет, и я, постаревшая, уставшая от жизни и от себя самой, буду стоять, вытирая руки о передник, с мечтательной улыбкой смотреть в пустоту, вспоминая короткий и яркий период своей любви, промелькнувший стремительно и пылко, оставив внутри меня только пахнущее гарью пожарище и — только-то?

Лорд Авертер не приходил с письмом, а я нервничала. Видеть меня он не хочет, но что могло помешать ему передать перевод — последний перевод! — через мельтешащую то тут, то там Лиоку? Время приближалось к полудню, а я не понимала, как лучше поступить. Где-то в глубине души я всё больше убеждалась в том, что хозяин, возможно, решил вовсе оставить всю эту бестолковую канитель с письмами, посчитав посмертную просьбу деда выполненной — не так уж мало он со мной и возился, а то и вовсе, уговорив магистра, покинул замок…

Но я терпела. Можно было уже раз десять сбегать тайком проторенной дорожкой на злосчастный четвёртый этаж самой или Лиоку послать, но я терпела.

Ждала.

И когда в дверном проёме наконец-то показалась лохматая головка Лиоки, а её обладательница сказала, что на четвёртом этаже меня ждут, я подскочила на месте и только неимоверными усилиями сдержалась, чтобы не побежать. Надо было привести себя в порядок: платье смялось, а волосы растрепались.

Лиока, вопреки обыкновению, не ушла и мялась в дверях, поглядывая на меня не без любопытства. Я не обсуждала с ней… ничего я с ней не обсуждала последнее время, ни свои странные вымученные отношения с лордом Авертером, разумеется, ни письма лорда Викона… да и грядущее заключение в Хорренхайской Темени — общительная Лиока знала слишком много страшилок на эту тему, конечно, по большей части не имеющих отношения к действительности. Обсуждать съедающих узников заживо крыс, палачей, насилующих своих жертв в обмен на зелье, лишающее способности воспринимать боль перед казнью — нет, не хотела я слушать это всё!

— Леди… — нерешительно начала девушка, тонкие пальцы с такими же короткими, как и у меня, ногтями сжали край юбки. — Вы же помните про мою сестру, верно?

Я кивнула. Собственно, древнейшую, как мир, историю о девушке, преданной непутёвым возлюбленным и оказавшейся в столице с младенцем на руках и без средств к существованию, я услышала почти сразу же, как оказалась здесь. Нельзя сказать, что я не жалела оказавшуюся в трудной ситуации старшую сестру Лиоки, но эта жалость всегда была с постыдной ноткой зависти, и, вероятно, из-за этого я не очень-то любила общаться со служанкой на эту тему.