— Дочь, говорите? — недоверчиво переспросила женщина и бросила тряпку на пол. Вытерла руки прямо об юбку. — У гойды Варии дочь есть? Да где же вы были-то раньше, а, леди?

— Что-то случилось? — у меня ёкнуло сердце, и я, с трудом удержавшись от желания дать себе пощёчину, чтобы окончательно прийти в себя, наконец-то огляделась. — Кто вы? Вы здесь работаете?

За пять лет дом изменился до неузнаваемости — или это моя память зло шутила со мной? Я не узнавала ни светильников на стенах, ни посуды на столе, ни покосившихся стульев, ни поеденных молью бесцветных ковров… И этот запах внутри дома, к знакомому кислому запаху из воспоминаний, неприятному, но терпимому, добавилась лёгкая омерзительная сладкая нотка. Незнакомая женщина только открыла рот, а я уже знала, что она скажет, и прислонилась к косяку, закрывая глаза и стискивая ладони в кулаки.

Я на втором этаже. Не у матери — запах мёртвого тела там был слишком силён и успел впитаться в мебель и ткань. По словам служанки, обнаружили смерть не сразу — просто некому было, и пролежала оно не менее двух дней. Так что сейчас я находилась в комнате, некогда бывшей моей детской, там, во всяком случае, можно было дышать. Как ни странно, но в ней единственной почти ничего не изменилось со времени моего отъезда. Насколько я могла судить, многие вещи пропали — были выброшены или проданы, так ли это важно? — но мои личные остались нетронутыми.

Губы касаются щербатого края кружки. Вкуса напитка почти не ощущаю, но горячие бока кружки греют озябшие пальцы, дымок согревает лицо.

Мать похоронили вчера. А ведь лорд Авертер именно вчера предлагал мне её навестить… Возможно, я могла бы успеть. Изменило бы это что-нибудь? Её нашли три дня назад. А похороны… В чём-то я разделяла точку зрения своего хозяина: прощание с мёртвым телом, обитавшая в коем некогда душа уже отправилась к Изначальному, было не так уж и важно, и ничего уже не могло изменить. А что — могло? И могло ли…

Незнакомая мне служанка, как выяснилось, оказалась невесткой нашей старой гойды Армы, мастерицы на все руки, которая в силу возраста и болей в ногах последний год редко выходила из дому. Невестка её постоянно в доме не работала, а приходила раз в одну-две недели — немного прибраться, постирать, приготовить ужин гойделу Лихаэру… При упоминании об отчиме меня передёрнуло. Хорошо, что его сейчас не оказалось в доме.

Сперва насторожённая, несколько минут спустя служанка разговорилась и даже приготовила мне чаю. Псарни при доме действительно уже не было: почти сразу после моего отъезда случился пожар, огонь чудом почти не затронул дом, сгорела только псарня. Гойдел, получив за мой контракт более чем солидное вознаграждение, не стал её восстанавливать.

Я слушала и кивала. Потом так и не представившаяся женщина извинилась и ушла, а я всё сидела на краешке кровати, не в силах подняться и уйти. Меня ждал лорд Авертер, и мне не нужно было наследство, которого наверняка и не было — сомневаюсь, что мать успела составить завещание, вряд ли эта мысль, как и мысль обо мне, хоть раз посещала её, а ушлый отчим явно всё уже прибрал к рукам. Да и что толку мне было с этого старого дома, с этих старых вещей?

Пожалуй, перед уходом — окончательным уходом, возвращением в замок Бэкхеймов — мне хотелось поймать, отыскать в закромах памяти хоть какое-то хорошее воспоминание. Я отставила чашку на маленький столик у кровати, где уныло смотрел в потолок засохшим воском пыльный подсвечник, и принялась бестолково ходить по комнате: от окна к двери, от стены к стене.

На тихий скрип двери обернулась едва ли не прыжком, перепугавшись до смерти. Однако тут же узнала нерешительно заглядывавшую в комнату женщину и облегчённо выдохнула. Сделала шаг навстречу — и тут же остановилась. Опомнилась.

Я уже не та маленькая и, несмотря ни на что, относительно невинная Рими, за которой между делом присматривала старая Арма. Я — женщина для утех, любовница знатных господ, и мне было прекрасно известно, как простые благонравные гойды относятся к таким, как я. Но сейчас на сморщенном, как печёное яблоко, лице своей старой знакомой я не видела и следа презрения, неприязни или чего-то такого. Напротив — гойда Арма, убедившись, что в комнате действительно нахожусь я — и одна, довольно шустро, хоть и прихрамывая, подошла ко мне и обняла заметно ослабевшими руками, а я застыла на месте, совершенно потрясённая этой непривычно бескорыстной и тёплой искренней лаской. На глаза навернулись слёзы, и, пытаясь их сморгнуть, я уткнулась в плечо гойды Армы носом, на несколько мгновений забыв обо всём и наслаждаясь этими объятиями человека, которому ничего от меня не нужно.

Что ж, мне требовалось хоть какое-то доброе воспоминание о детстве, и я его получила. Вспомнила, как Арма рисовала чуть подкрашенным клейстером цифры в самых различных уголках дома, а я, ещё совсем маленькая, носилась, отыскивая их по порядку… Пожалуй, можно было сказать, что именно тогда — ещё до того, как мать окончательно закрылась от внешнего мира в своём пороке, до того, как гойдел Лихаэр перешёл грань дозволенного в обращении с маленькой, зависимой от него девочкой — я действительно частенько бывала относительно счастлива.

Гойда Арма, хоть и подрастеряла здоровье — мне повезло, что Микэла, так звали невестку, встретила её у самых ворот, а иначе ушла бы отсюда прежде, чем медлительная старушка добралась бы до дома вообще и второго этажа в частности. Она охала и ахала, но задавала куда меньше вопросов, чем я опасалась, и наш короткий и малоинформативный разговор не разворошил никаких ям в моей душе: Арма меня не упрекала. Ни за отсутствие на похоронах, ни вообще за мою грешную жизнь. Ничего особо нового рассказать она не могла: год за годом состояние матери ухудшалось, медленно и неуклонно, и в её смерти, связанной с сердечной хворью, не было ничего настораживающего.

— Пора мне, гойда Арма, — наконец не без сожаления сказала я. — Надо… возвращаться.

— Ох, девочка, а я о главном-то и забыла! — вдруг подскочила служанка. — Голова моя дырявая, сейчас упустила бы тебя, так потом вовек бы себе не простила! Вария-то о тебе не забывала, хоть ты и иначе считаешь.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, а сама подумала: не забывала, разумеется. Деньги-то она от меня получала…

— Видишь ли… — Арма понизила голос и даже оглянулась, словно ожидая каких-то неведомых подслушивающих врагов, спрятавшихся то ли в платяном шкафу. то ли под кроватью. — Хозяин-то, гойдел Лихаэр, жадный дюже, деньгами особо её не баловал. Так что она тебе подарок передала через меня, украдкой. Тайком, попросила у себя припрятать, ещё года два назад. Наверное, чего-то такого она и ожидала — что ты приедешь, а её уже не станет, — пожилая гойда всхлипнула. — Но я в дом-то свой не потащила, у меня там хранить негде, да и ты знаешь, сколько у меня всякой прохиндеистой родни! Проходной двор да и только, никак ещё украдут… Так что я тут спрятала, отчим-то твой, лиходей настоящий, много чего продал, а твою комнату не трогал, боялся, видать, того знатного лорда, с кем ты тогда уехала… Ох, и проклинала я его тогда! Лорд твой хоть тебя не обижает, а? Грех какой, ну да что уж теперь.

Говоря всё это, старушка проковыляла к моей кровати и стала аккуратно снимать и складывать стопочкой постельное бельё, а потом самозабвенно копаться в матрасе, точнее, под ним.

— Не обижает, — чуть помедлив, сказала я. Действительно, пожилой женщине совершенно незачем знать, что «знатного лорда» давно уже нет в живых. — Всё нормально, Арма. У меня всё в порядке.

— Вот и хорошо, — она поднялась, торжествующе помахав в воздухе небольшим мешочком. — Теперь и мне помирать не страшно, выполнила Вариин-то наказ, дай ей Изначальный покой… Сильно она твоего отца-то любила, да видишь, как жизнь сложилась. Не к добру такая любовь, не дар это Творца — наказание уж скорее.

— Не надо помирать, рано ещё, — я протянула руку и взяла маленький свёрток. — Что это, Арма?