Я стояла с прямой спиной, чувствуя себя некой осью, вокруг которой вращается суматошный и странный окружающий мир.

Гойдел Урбак что-то говорил мне, пристально разглядывая кольцо, его помощники крутились вокруг, уж не знаю, что ещё они собирались найти. Потом появилась леди Асгая, подтвердившая, что это рубиновое кольцо — при этом её тёмные злорадные глаза сами поблёскивали, как рубины — принадлежало при жизни её свёкру.

Потом в её же присутствии полицейский агент принялся заполнять какие-то формуляры, и всё это было невероятно долго и муторно, а у меня шумело в ушах, и слов окружающих людей я почти не слышала, сидя на кровати и перемножая числа в уме. Удивляло только отсутствие лорда Ликора — не иначе, как ему тоже пришлось уехать из замка, иначе с какой стати леди Асгая стала решать такие вещи? Бесконечная бумажная волокита оказалась всё же не такой уж бесконечной — стопка бланков была подписана, леди, наконец-то, удалилась из моей комнаты, а агент Миёс бесстрастно объявил, что мне нужно немедленно одеться и покинуть замок Бэкхеймов — соответствующее разрешение моих хозяев на то было получено. До суда я буду находиться в одиночной камере Хорренхайской Темени. Никакие вещи с собой брать не разрешалось, а одежду стоило переодеть на тёмную и тёплую… В лице полицейского злорадства не наблюдалось, но мне было на редкость без разницы, что он думает обо всём произошедшем. Лиока проскользнула в комнату перепуганной бледной тенью, очевидно, она уже каким-то образом была в курсе всего произошедшего: слухи по замку разбегались быстро. После непродолжительного, но, очевидно, тяжелого внутреннего выбора гойдел Урбак согласился подождать за дверью, пока я переоденусь: то ли он всерьёз опасался, что я выпрыгну в окно и попытаюсь сбежать, то ли подозревал, что я покончу с собой, повесившись на чулке в платяном шкафу, поэтому взгляд на Лиоку бросил более чем грозный, недвусмысленно попросив «приглядеть за бывшей хозяйкой».

— Леди, — услышав это «бывшая хозяйка», служанка заплакала, и я обняла её худенькие подрагивающие плечики. А потом открыла тайный ящичек в секретере: а вот если бы я спрятала кольцо сюда, его могли бы и не найти… Хотя, кого я обманываю. Кольцо нашли бы в любом случае, если моя интуиция хоть чего-то да стоит.

Сейчас я достала оттуда изумрудную подвеску, доставшуюся от матери, и восьмое письмо принцессы — не перевод, подлинник. Лиока ирталийского языка не знала, и я завернула подвеску в наскоро сооруженный из письма конвертик, да простит лорд Викон мне подобное святотатство… Это была лишь мера предосторожности: даже если кто-то обнаружит и отберёт у простой девушки украшение, на письмо, скорее всего, внимания не обратят, выбросят, как упаковку… Переводы писем я порвала на клочки и подожгла на металлическом округлом подносе. Лиока следила за мной во все глаза, но ничего не сказала.

— Лиока, послушай, это очень-очень важно для меня. Можно сказать, это моя последняя просьба. Передай вот это лорду Авертеру, когда он появится в замке. Должен же он когда-нибудь сюда вернуться, хотя бы ненадолго. А это тебе. За службу и… дружбу. За то, что ты была мне подругой, а не служанкой.

Я достала и протянула ей увесистый мешочек с золотыми хоррами, который хранился у меня «на чёрный день» ещё со времён лорда Соделя. Ну, вот чёрный день и настал. Жаль, деньги на счету пропадут без следа вместе со мной. А впрочем, не жаль. Всё это уже не имеет никакого значения.

— Хорошо, — Лиока сглотнула и взяла деньги и украшение — в Хорренхайской Темени оно точно будет ни к чему, а мне хотелось оставить своему лорду что-то на память о себе, хоть это и было глупо и отдавало дешёвой сентиментальностью: лучшим для него было забыть меня и всё, что со мной связано. Но я в этот момент думала не столько о нём, сколько о своих родителях, каждому из которых досталось так мало счастья в этой жизни, а мне, их дочери — и того меньше. — Я постараюсь передать это лорду Авертеру, леди. Леди Римия, вы возвращайтесь, пожалуйста… Как же я тут без вас⁈ Несмотря на вашу службу, вы человек такой хороший, светлый… и о сестре я только с вами говорить могла. Леди Римия…

У меня не было слёз.

Ещё пару мгновений я раздумывала, как же поступить с листочком с шифром в моём кармане. Лорд Викон и его принцесса так боялись за эту тайну, нет, её я оставлю при себе, благо у меня хорошая память на цифры. Может быть, шанс поделиться ею представится — а может, и нет. Но обременять лорда Авертера ещё и этим… ему это не нужно, пусть себе живёт спокойно. Разве что магистру Эйгону можно было бы довериться… но и магистру нет до меня особого дела, что бы он там ни говорил. Так что с чего делать ему такие подарки?

Одним словом, листок с шифром я тоже сожгла. Переоделась в самое тёплое и немаркое платье, что нашла у себя, а Лиока заплела мне волосы. Накинула манто, надела простые меховые сапожки. И вышла из комнаты.

Гойдел Урбак маялся на пороге с таким лицом, словно у него начался острый приступ изжоги и геморроя одновременно: вероятно, сам не верил, что я всё-таки выйду целая и невредимая. Ни одного вопроса задавать ему я не стала, недавний эпизод со столом с его участием постаралась просто изгнать из памяти. Уже на выходе из замка я увидела вдруг внушительный силуэт лорда Ликора, изумилась где-то на периферии сознания: настолько я уже уверилась в том, что его нет в замке.

Лорд Ликор выглядел… страшно. Глаза — тёмные провалы, а лицо осунувшееся, бледное, постаревшее лет на десять. Он смотрел на меня, и я поразилась тому, какая разительная перемена случилась с ним с прошлой нашей встречи, где-то в глубине души напрочь отказываясь верить, будто это прощание со мной довело его до такого состояния. Он казался человеком, не спавшим как минимум двое суток.

Лорд Ликор подошёл ко мне и порывисто обнял, чуть рёбра не треснули.

— Прости меня, девочка. Прости меня, — зашептал он мне в ухо. — Прости!

Мне не за что было его прощать, и эти объятия оставили после себя только едва уловимый аромат недоумения и печали.

Дурманящий голову весенний воздух, ещё более свежий и сладкий, чем утром, опьянил меня. Вот с небом и солнцем мне хотелось прощаться, долго и нежно, совсем не так, как с обитателями замка Бэкхейм, который я покидала, вероятно, чтобы уже никогда сюда не вернуться.

Лорд Содель давно мне не снился. Пожалуй, только в первые полгода после его смерти я иногда видела его в снах, коротких, смазанных, бледных видениях, о которых ничего определённого потом нельзя было сказать толком. А сейчас я открыла глаза, снова и снова вспоминая свой сон, такой отчётливый и яркий, что понадобилось какое-то время, чтобы понять, какой сейчас год и где я нахожусь.

Во сне лорд Содель был, разумеется, жив, и я ощутила щемящее чувство тоски по небывалой защищённости, полной определённости, которые всегда испытывала рядом с ним. Мы сидели в той самой маленькой библиотеке, в замковом флигеле, он читал что-то, сложив ногу на ногу, с удобством устроившись в своём кресле, а я лежала на маленьком диванчике, повёрнутом сидением к стене, беспечно запрокинув руки за голову, слушая, как деловито шуршат страницы. А потом наступила тишина, и я приподнялась, выглядывая из своего укрытия.

Книга по-прежнему лежала на коленях моего хозяина, но он в неё уже не смотрел, уставившись куда-то в потолок. Среагировав на движение, с трудом перевёл взгляд на меня, будто не сразу вспомнив, кто перед ним. Улыбнулся, а тёмные глаза смотрели всё равно сквозь.

— Прости. Задумался.

— О чём? — спросила я. Он позволял мне подобные вольности, а я ими не злоупотребляла.

— Обо всём. О своей жизни. Как часто я бывал не прав. Сколько ошибок совершил.

— Все совершают ошибки, — ответила я, невольно подумав о себе самой. Возможно, мы оба были только ошибками друг друга. На тот момент, конечно, я-то всё ещё была уверена в том, что через четыре года обрету свободу, а до этого момента моя жизнь была довольно необременительна. Но, так или иначе, леди Кариса скорбной тенью скользила по замку, леди Асгая одаривала меня взглядами, полными невыразимого брезгливого отвращения, молодой Лавтур пожирал масляными глазами, а слуги презрительно шептались вслед.