Да моей матери тридцать семь лет, а я буду старше её, я…

— Корин, вы не могли бы оставить нас ненадолго? — мягко спросил лорд Содель, и отчим испарился, как лужица воды на солнце. Мой без пяти минут покупатель поднялся, подошёл поближе и протянул руку, не делая и попыток ухватить меня, полапать, и это подкупило — я послушно вложила свою ладонь в его, всё еще не зная, что сказать, какие подобрать слова. На этот раз перчаток на госте не было, и я почувствовала, насколько заледенели от волнения мои пальцы, по сравнению с его, горячими.

— Римия, послушайте. Мне пятьдесят два года. Я очень богат. Я крепок, но уже не молод, моему сыну двадцать лет, и этот сумасбродный мальчишка болтается с храмовниками и не стремится брать на себя ответственность за семью. Моей жене сорок один, и она день-деньской поливает свои орхидеи в саду. Я уважаю её и благодарен ей за совместно прожитые годы, но она немолода и отношения между нами давно уже сводятся к разговорам о погоде за завтраком. А вы, прелестнейшее чистое создание, скрасили бы мои годы так, как фонарь освещает дорогу путнику, бредущему в ночи. Я научу вас любви, которой слишком много в моём сердце и которая не имеет иного объекта привязанности, так что она изольётся на вас и только на вас. Не думайте, что я позволю кому-то ещё прикоснуться к вам. Рими, а тем более обидеть или унизить… я не жаден и умею быть благодарным. Тот контракт, что вы должны подписать, составлен по стандартному образцу, видите ли, с недавних пор Его Величество решил бороться с процветающим среди знати развратом и блудом весьма решительным образом. Но я предлагаю вам свой собственный договор, цена которого — моё слово. Пять лет рядом со мной одним — и я верну вам свободу, а также полностью обеспечу вашу свободную безбедную жизнь после. Подумайте, Рими. Сомневаюсь, что с учётом заинтересованности в вас вашего… приёмного отца, вам удастся найти более выгодное предложение.

Я смотрела в пол, мысли путались в голове.

Только он один… только на пять лет… Безбедное существование и свобода! Это многое меняло. Отчего-то мне хотелось ему верить, хотя это была всего лишь третья наша встреча.

Он так отличался от всех других мужчин! Он казался… добрым.

Лорд Содель ждал, не нарушая моего молчания. Однако молчание затягивалось — я понимала, что должна что-то сказать, однако на ум не приходило ничего стоящего.

Тридцать пять умножить на двенадцать…четыреста двадцать. Четыреста двадцать делить на четырнадцать…Тридцать. Когда я нервничала, всегда перемножала в уме цифры.

Руки лорда Соделя мягко сжали меня за плечи и притянули к нему. Я испуганно заглянула ему в лицо — а ведь ничего не собиралась бояться. Вот только отчим никогда не целовал меня в губы.

— Должен же я знать, что покупаю, — интимность шёпота подкупала, словно компенсируя неприятный цинизм его слов. Я почувствовала сперва пряный запах курительных трав, а потом — упругое и настойчивое прикосновение узких напористых губ, раздвигающих мои, влажный и горячий язык, исследующий мой рот изнутри, чуть горьковатый привкус и неожиданную слабость в онемевающих запястьях.

«Должен знать, что покупаю» — была в этих словах и какая-то вопиющая неправильность, и одновременно подкупающе неприглядная истина, и я постаралась расслабиться и неумело ответить — я уже видела, как люди целуются. Толкнулась языком ему навстречу.

Его горячие ладони чувствовались сквозь платье.

… все вышло не так, как я предполагала, и не так, как предполагал лорд Содель. Его не стало ровно через год, и я плакала на его похоронах так, как не плакала ещё никогда в жизни, горюя о потере, самой сильной потере за всю свою недолгую жизнь. Мне не в чем по сути было его упрекать: лорд Содель при жизни держал своё слово, и весь этот год, опять же, единственный за всю свою сознательную жизнь, я была почти счастлива. Он берёг меня — от возможного презрения и справедливого негодования собственной законной супруги, от других мужчин своей семьи, формально имевших право позвать меня разделить с ними ложе, но уважавших его главенство и его решение настолько, что никто ни разу не пытался меня ни к чему принудить. Мой хозяин учил меня — не только постельным развлечениям, но и различным наукам, и манерам, правилам поведения за столом, даже танцам, не менее сложному искусству поддержания светской беседы, и хотя женщины для утех существовали словно бы вне сословий, одинаково игнорируемые и избегаемые как простыми людьми, так и дворянами, пожалуй, если бы в итоге я каким-то чудом умудрилась оказаться в высоком обществе, то вполне могла бы сойти за свою.

Наконец, иногда мне даже казалось, что лорд Содель по-своему любил меня. По крайне мере, он желал меня и наслаждался ощущением собственной юной силы, которое я ему дарила, и был мне благодарен, а на большее я и не рассчитывала. Отчим всегда говорил мне, что такие, как я, могут добиться восхищения, основанного на вожделении, а любви добиваются лишь герои романтических книг. Я ему верила за неимением других вариантов, и подобные книги никогда не читала — к чему мечтать о несбыточном.

После того, как с необходимыми формальностями было покончено, я переехала в фамильное имение лорда Соделя Бэкхейма. Дом мне понравился, во многом он напомнил мне своего хозяина — надёжного, сильного и в то же время изящного. Помню, как у меня мелькнуло не то что бы сожаление — тень сожаления о том, что мы не могли встретиться с лордом в дни его юности. Впрочем, что бы это изменило? Мы всё равно жили бы в разных мирах.

Комната, выделенная господином, привела меня в восторг — раза в три больше, чем та, что была в родном особняке, и пахло там цветочной ароматической водой, а вовсе не плесенью, пылью и мокрой собачьей шерстью. Тоненькая большеглазая Лиока, моя собственная — подумать только, как у госпожи какой-нибудь! — горничная поклонилась мне, пробормотав что-то вроде «Добро пожаловать, гойда», и я едва удержалась от того, чтобы расцеловать её в обе щеки. А ещё там были новые роскошные платья, нечитанные книги и даже книги с примерами, и пара фарфоровых кукол, и картинки на стенах, и не было никакого гойдела Лихаэра с его липкими жадными руками, не было вечно пьяной матери, в последний год узнающей меня с трудом, и я чувствовала, как колотится в груди сердце.

Обедала и ужинала я с другими слугами, державшимися вежливо, но холодно и отстранённо: очевидно, всем было известно, для каких целей привезли «эту распутную безродную девицу». Большинство слуг, надо полагать, искренне сочувствовало старой доброй хозяйке, но никто не смел и слова пикнуть мне в лицо. А шёпотки за спиной я не слушала, да пока что и не могла бы услышать — слишком уж всё пело и трепетало внутри.

Целительница семьи Бэкхейм Сантима без единого слова выдала мне снадобье, препятствующее зачатию, густое и горькое, которое я выпила тут же, в её присутствии, стараясь не смотреть в её холодное, обрамленное седыми волосами лицо. С этой женщиной, согласно моему контракту, я должна была отныне видеться регулярно.

Вечером первого дня пребывания в замке Лиока помогла мне принять ванну — восхитительную, ароматную горячую ванну, которой и в помине не было в моей прежней жизни, и удалилась, поглядывая на меня со значением напоследок.

А я заметалась по комнате.

Столько лет мне твердили, что моё предназначение — дорого продать своё тело. И вот сделка совершена, и я, похоже, получила не так уж мало, но внезапно мне стало тревожно и страшно.

А если лорду Соделю я не понравлюсь? А если он вышвырнет меня вон и потребует вернуть все деньги? А если он будет жесток со мной? А если…

И я обратилась к цифрам — своим единственным надёжным друзьям. Села в плетёное кресло, прикрыла глаза и зашептала, как иные шепчут молитву Творцу:

— Восемьдесят пять на двадцать…тысяча семьсот. Тысяча семьсот разделить на четыре… на четыре… четыреста двадцать пять!

Я не услышала появления лорда Соделя, но почувствовала мягкое и одновременно сильное прикосновение его рук к плечам. Повинуясь направляющему движению, поднялась, так и не открывая глаз. Он ловко, одну за другой, расстегнул пуговицы на моей ночной рубашке, и прохладный воздух пощекотал обнажённую кожу, и я, смиряясь, глаза открыла.