— Но это… нарушение правил, магистр Эйгон! Вопиющее нарушение! Судебным защитником должен выступать человек, получивший соответствующее профильное образование, внесённый в Реестр, наконец! Владеющий всей полнотой информации!

— Вас беспокоит, что я не смогу достаточно хорошо обеспечить защиту этой юной особе, Аливант? Позвольте напомнить, что из ста двадцати дел, по которым были проведены судебные заседания за последний год в Западном Суде, было всего лишь три оправдательных приговора. Вероятно, ваши образованные судебные защитники преимущественно пренебрегают своими обязанностями.

— Мы изобличаем и наказываем преступников, а не развлекаемся и не упражняемся в красноречии, магистр!

— Упражняться в красноречии нужно вам. Объясните, на каком основании, не имея ордера с королевской печатью, вы смеете мне отказывать? Вы явно превышаете свои полномочия, преуменьшая мои, Аливант.

Старший помощник судьи побледнел. Магистр не повышал голоса, и в самих его словах не было ничего оскорбительного или угрожающего, но в этом не было необходимости. Воздух словно сам собой сгущался, уплотнялся вокруг двоих мирно беседующих мужчин. При этом магистр продолжал находиться в почти расслабленной позе, а вот его собеседник едва ли не открывал каждые несколько секунд рот выброшенной на берег рыбой.

Но он не сдавался, хотя хриплое сдавленное дыхание выдавало его усилия.

— Магистр Эйгон, насколько я помню… а на память я пока не жалуюсь, вы имеете поистине безграничное право вмешиваться только в те процессы, которые связаны с делами вашего Ордена, да хранит его Изначальный, или лично с вами. А сейчас вы упорствуете по поводу судебного дела совершенно посторонней вам девушки, к тому же — женщины для утех… Ваша настойчивость меня настораживает. А ведь помимо меня могут быть и другие… насторожившиеся. Иногда заседания посещают представители прессы, допустим, корреспонденты «Хорренхайских толков»… Вы готовы к скандалу?

— Какой вы забавный, — магистр откинулся на спинку неудобного жёсткого стула приёмной лорда Аливанта, явно предназначенного для того, чтобы многочисленные просители и посетители не слишком-то задерживались. — Вы же прекрасно понимаете исход нашего разговора, но предпочитаете потянуть время, тем самым чувствуя собственную значимость? Нам обоим известно, что в итоге вы примите все мои условия, к тому же не пропустите на это заседание ни одну журналистскую крысу, но вам нравится тратить моё время понапрасну. Что ж, я могу немного ускорить процесс. Ознакомьтесь.

Старший помощник судьи снова скривился, но всё же взял в руки протянутый лист бумаги — дорогой, плотной, белой, снабжённой печатью — не королевской, разумеется, но ему не безызвестной. Долго вчитывался в строчки, написанные ровным чётким почерком с наклоном влево.

Выдохнул и вернул документ владельцу.

— Это всё меняет, верно? — мягко спросил магистр. — И я же могу рассчитывать на то, что вы умеете ценить оказанное вам доверие? Если эта информация просочится… хоть куда-нибудь, я точно буду знать её источник.

— Как вам будет угодно, — лорд Аливант медленно поднялся и подошёл к окну, всем своим видом показывая, что столь тяготившая его аудиенция, наконец, окончена.

На следующее утро я проснулась рано, слишком рано для себя-прежней, холёной благополучной леди Римии, дорогой игрушки семьи Бэкхейм. После ухода Авертера вечером мне принесли дополнительные одеяла, но сейчас, с утра, холод всё равно пронизывал меня насквозь.

Нет, не холод — тревога.

Скудный завтрак я всё-таки съела, несмотря на стучащие молоточками зубы — дрожь несколько препятствовала пережёвыванию давно остывшей, безвкусной и недоваренной пищи.

Села на жёсткую кровать, расправила измятое платье. Перемножила привычно числа в уме. Подтянула колени к груди. Погладила пуговки на корсаже, снова вспомнив, как расстёгивала их вчера. Одной пуговицы недоставало, но вряд ли это было заметно со стороны. Могу ли я жаловаться на судьбу? Приход Авертера вчера был её подарком, незаслуженным, но таким желанным. Мне всё же довелось узнать, как это бывает. Вчера я стыдилась себя, а сегодня — нет. Я не обманывала его, ни разу ни в чём не обманула. Не заставляла, не играла. Просто воспользовалась предоставленным шансом, возможно, единственным. В любом случае было лучше жалеть о сделанном, чем об упущенном навсегда.

И я стала радоваться тому, что есть. Тому, что платье, пусть мятое и несвежее, у меня осталось моё — не какой-нибудь арестантский саван. Тому, что пришедший за мной ближе к вечеру охранник, невысокий паренёк, агент первого ранга с невыразительными бесцветными глазами и редкими усиками, несмело украдкой мне улыбнулся, несмотря на то, что без привычного ухода вряд ли я выглядела так уж привлекательно. Тому, что руки мне связывать не стали. Что, войдя в просторный зал суда, я всё же не упала без чувств и даже, кажется, не покраснела, а села туда, куда мне указали — на самый обыкновенный, разве что очень высокий деревянный стул, за которым с важным видом расположились двое охранников. Долго выслушивала монотонно зачитываемые высоким человеком в строгом сером костюме правила поведения во время судебного заседания и регламент предстоящего события, почти не глядя на три ряда стульев и скамеек, выстроившихся в отдалении от моего места. На людей, сидящих на них.

На Бэкхеймов. Всех, за исключением лорда Мизерта — к счастью, его в зале суда не было.

Да и зачем было мне на них смотреть, если я и так знала лицо каждого из них лучше своего собственного?

Ещё более щетинистое, чем обычно, несколько одутловатое лицо лорда Ликора, настолько же потерянное, даже ошеломленное, как и в нашу последнюю встречу. Покрасневшее от праведного возмущения узкое лицо леди Асгаи — с тонкими, презрительно сжатыми красными губами, неестественно чёрными бровями, только подчеркивавшими агрессивно прищуренные, глубоко посаженные глазки. Лавтура, контрастно бледного, с перепуганно бегающими туда и сюда небесно-голубыми круглыми глазами, светлыми волосами до плеч — рядом с матерью он казался этакой фарфоровой куклой небесного херувима, мгновение назад парившего над райским морем. Леди Карису, прозрачную, серую, словно выцветший на солнце кусок ситца, отрешённо смотрящую в пустоту.

И моего Авертера. Пусть «моим» он и не был, никогда не был и быть не мог, но я могла хотя бы подумать так о нём, хотя бы мысленно приблизиться к нему на шажок. Только сегодня. На него я тоже смотреть не могла. Пусть он меня и не любил, просто поддался желанию, естественному физическому влечению своего тела — как бы ни было грустно это признавать, но вся наша история складывалась вокруг его проигранной самому себе на определённом этапе битвы с простой человеческой тягой к красивой и недоступной женщине, — да, несмотря на это, при взгляде на него всё внутри меня колебалось свихнувшимся часовым маятником от трепещущей невыносимой нежности. И это было почти невозможно скрыть.

Я всё понимала.

Но для меня это ничего не меняло.

Впрочем, Бэкхеймами дело не ограничивалось. Сбоку на самой нижней скамье, угрюмо уставившись в пол, нервно ёрзал и едва ли не подпрыгивал на месте кругленький и невысокий гойдел Мафус, семейный нотариус. Там же, прямо посередине скамьи в первом ряду сидела незнакомая мне молодая женщина, даже девушка, не леди, а гойда, это точно, хорошенькая, но изрядно растрепанная, ярко накрашенная, чем-то немного похожая на меня: светлокожая, с длинными тёмными волосами. Рядом с ней — мужчина, скромно одетый гойдел средних лет, нервно мнущий в руках нечто коричневое, бесформенное, что при ближайшем рассмотрении могло оказаться каким-то головным убором. Мужчина показался мне смутно знакомым, я видела его в замке Бэкхейм, это очевидно. Но по имени не знала. Кажется, он работал в замке ещё при лорде Соделе, помогал с собаками или что-то в этом роде…

Как-то иначе я представляла себе судебное заседание, куда торжественней и официальней: множество незнакомых людей, от служителей закона до праздных зевак, строгие окрики, стальные оковы на руках… И уж никак не ожидала таких семейных посиделок, больше напоминавших оглашение завещания лорда Викона. Неужели Бэкхеймы пришли сюда сами, по доброй воле? Но зачем? Поддержать меня? Вот ведь глупость какая в голову приходит. Из праздного любопытства?