— Там, где она говорит, что хотела бы защитить своего принца, несмотря ни на что? — разумеется, я обратила, но, правде сказать, всё это как-то померкло по сравнению с осознанием того, что ей пришлось пережить. Презрение, злость и отторжение семьи, рождение и потеря ребенка, не говоря уж о предательстве — а как иначе молчание лорда Викона можно было ещё назвать? — любимого человека…

— Именно. Что-то в этих письмах действительно есть, помимо… Помимо романтических размышлений. Что-то важное.

— Вы думаете, лорда Викона действительно могли из-за какого-то ребуса… Но те же самые сорок лет, лорд Авертер!

— Сказать по правде, я так не думаю. Просто…

— Просто вам интересно.

— Да. Как и вам.

Он вдруг улыбнулся — и эта была хорошая, правильная улыбка, без привычного саркастического прищура. И я подумала, как я буду жить без него, совершенно постороннего, по сути, мне человека. Не равного мне по положению — после разрыва контракта я потеряю право даже на обращение «леди» и снова стану простой гойдой Римией. Ничего толком не умеющей, кроме как ублажать нелюбимых мужчин и считать в уме.

А он умный, образованный. И обаятельный, мне нравится в нем абсолютно всё: и эти кудрявые волосы, и насмешливый взгляд, и его сила, и его уязвимость рядом со мной… И даже это бунтарство, которое он напрочь отрицает в себе самом. Вот только очень скоро наши пути окончательно разойдутся.

— Отдайте мне перевод этого письма, пожалуйста. Я его разгадаю.

— Уверены? — хмыкает он.

— Я всегда хорошо разгадывала ребусы и загадки. С детства их любила.

Лорд Авертер протянул мне листы письма.

— Что ж… Будет любопытно, если у вас получится.

— Если я разгадаю… Я же могу прийти к вам и рассказать?

— Безусловно. Ко всем моим порокам я постыдно любопытен.

— Только вот не надо… — я вздрогнула, обхватила его за запястья, приподнимая рукава рубашки. Кожа была чистой, относительно чистой — следы старых шрамов не сошли окончательно.

— Наказание бывает разным, леди. Иногда его отсутствие даже сильнее… — лорд Авертер словно опомнился и убрал руки. Засунул их в карманы брюк. — Я, грешным делом, даже заподозрил вас как-то в сговоре с магистром Эйгоном, если бы вы оказались в замке позже. Пять лет — всё-таки перебор.

— То есть единственное, чем я могу быть — проверочным материалом для юных, нестойких душевно низких магистров и служек⁈ — это было так, это было справедливо, но неожиданно неприятно.

— Я этого не говорил, леди. Простите, если мои слова прозвучали как-то обидно.

— Нет, но… Что за глупый запрет, лорд Авертер? Ведь это действительно очень глупо.

— Многим так кажется, — он отодвинул чернильцу и листы, присел прямо на стол. Достал сигарету откуда-то с краю стола, и она задымилась в его руках, сама собой. — Но здесь всё очевидно. Сердце и разум должны принадлежать Изначальному, а тело нужно держать в строгости, умеренности и аскезе. Поэтому запрет на отношения с женщинами — далеко не единственный из запретов. Например, у нас особая диета… не слишком-то вкусная, сказать по правде. Наша цель — и это цитата из Устава ордена: «Благо всего человечества, но не личное благо, кои находятся в непримиримом противоречии». Поэтому, леди, ограничения и наказания оправданы, а вернувшись в орден, я буду вынужден рассказать обо всём произошедшем здесь магистру Эйгону, как моему непосредственному наставнику.

— И вас могут исключить из Ордена?

— О, нет. Но мой путь к получению статуса низшего магистра станет гораздо более извилистым и долгим. Возможно, я буду несколько лет отрабатывать свою слабость.

— Я должна чувствовать себя виноватой, — сказала я. — Но я не чувствую. То есть… я понимаю то, что вы говорите. Но я не согласна. Творец создал этот мир, чтобы мы жили в нём. Если бы он хотел, чтобы прежде жизни мы служили ему, мне кажется, всё было бы иначе.

— Не сомневаюсь, что вы не чувствуете. И, тем не менее, речь идёт лишь о некоторых детях Изначального, сознательно и добровольно посвятивших себя служению, доказавшему свою силу. Мы не отстранились от мира, как делают многие верующие, мы в нём и служим его благу, просто идём своим путём. А вы… вы чистое искушение и даже герехтеру трудно отрицать это. Однако… Если бы какое-то чувство и имело бы право на жизнь, то… Римия, поймите, это было бы другое чувство. Светлое, чистое. А то, что рождаете вы, это… Тёмное иссушающее вожделение. Не то, что вдохновляло бы на подвиги, не то, что окрыляло бы и вело к свету. Оно разрывает, это порождённое вами чувство. Оно невыносимо. Идите уже, вы же собирались подумать над ребусом писем, насчёт того, что вы будете делать это в моей комнате, мы не договаривались.

Я молчала, несколько ошеломлённая его странным почти признанием. Встала и вышла, прижимая к груди перевод последнего письма ирталийской принцессы.

Леди Римии, урождённой Айтарус, я завещаю ключик от своего сердца и кольцо с рубином, которое я никогда не снимаю и всегда ношу при себе. Помни, что если когда-нибудь что-нибудь случится со мной, ты знаешь, что моя душа хранилась, как засохший цветок между бумажных страниц. Забери их, прошу, и перечитай на четыре раза, от первого до последнего, так и только так! Знай, что имена скрывают в себе особую силу, что ревность и верность — суть одно и то же, всё не так, как кажется, а самое ценное скрыто внутри и глазами его не увидишь. Иногда в самый тёмный час нам не хватает света звезды, которая укажет верный путь заблудшему страннику, идущему в ночи. Прости многословного старика. Итак, леди Римии, урожденной Айтарус, я оставляю своё сердце и ключ от него, свой рубиновый перстень и сто тысяч золотых хорров, которыми она может распорядиться по своему усмотрению.

Перечитай на четыре раза. Имена скрывают в себе особую силу. Ревность и верность суть одно и то же. Самое ценное скрыто внутри.

Я проснулась от тихого стука в дверь Лиоки, сморщилась, пытаясь прийти в себя, всё ещё слыша голос лорда Викона где-то внутри, словно он шептал мне что-то на ухо во время моего короткого дневного, точнее, уже вечернего забытья.

Ну почему нельзя было всё объяснить нормально, для чего эти глупые загадки!

Имена скрывают в себе особую силу — какие имена, чьи? Ревность и верность — в прямом смысле или переносном? Почему перечитать именно на четыре раза?

— Леди, лорд Ликор ждёт вас сегодня у себя.

Ещё и это…

Эти чувства, это влечение к одному конкретному человеку, совершенно этих чувств не разделявшему, было совершенно лишним. Я не хотела идти к лорду Ликору, всё во мне противилось этому — и я не могла не пойти, не могла отказаться. Он был в своём праве, в отличие от лорда Мизерта, он не нарушал ни одного пункта.

Изначальный, если уж ты не удержал меня от контракта, почему не уберёг от этих обречённых, никому не нужных чувств. Раньше мне было хотя бы почти всё равно. Не хочу, не хочу, не хочу!

Я невольно всхлипнула, и Лиока, принявшаяся протирать полки от пыли, испуганно оглянулась. Надо успокоиться. Надо. Четыре, шестнадцать, шестьдесят четыре, двести пятьдесят шесть, тысяча… тысяча двадцать четыре, Ч-чорай, я стала забывать даже это, и вообще…

У меня в голове что-то щёлкнуло, и я подскочила на кровати. Смела в стопку разложенные по кровати переводы писем.

— Леди? — Лиока всё ещё настороженно на меня косилась. — Всё в порядке? Вы куда? Скоро будет ужин…

— Скоро вернусь, — выпалила я и побежала наверх, умоляя о том, чтобы путь был свободен.

— Садитесь и отдышитесь, — лорд Авертер похлопал рукой по спинке стула. — Что случилось? Сам Чорай заглянул к вам в окно?

— Не смешно. На самом деле, ничего особенного не случилось.

Я села, разложив переводы писем перед собой, и начала выписывать числа столбиком.

Двести пятьдесят шесть свечей горят во имя его равновесия…

По последней довоенной переписи в моей маленькой Ирталии двести шестьдесят две тысячи сто сорок четыре мужчин…