Я сделала шаг вперед, скрестив руки на груди. Я чувствовала за спиной тепло Артёма, и это давало мне дерзость, которой у меня никогда не было раньше.

— Что тебе нужно, Виктор? — Мой голос прозвучал твердо. — Я же сказала по телефону: у меня здесь семья. Ты здесь лишний. Уезжай, пока я не вызвала охрану.

Виктор не шелохнулся. Он даже не посмотрел на Артёма, который уже сжал кулаки, готовый к любому движению врага.

— Охрану? — Виктор негромко рассмеялся. — Мило. Арина, ты всегда была склонна к драматизму. Но давай опустим прелюдии. Ты ведь помнишь Самойлова?

При этом имени у меня внутри всё заледенело. Самойлов. Тот самый клиент, бизнесмен из Питера. Пять лет назад. Дорогой отель, вечер, который должен был стать «просто работой». Я помнила его бледное лицо на подушке и то, как страшно было осознавать, что он больше не дышит.

— Он умер от инфаркта, — выдавила я, чувствуя, как уверенность начинает осыпаться, словно сухая штукатурка. — Экспертиза это подтвердила. Ему было за шестьдесят, он был болен…

— Инфаркт — это причина смерти, — мягко перебил меня Виктор, делая шаг к воротам. — Но знаешь, что мешает спасти человека от инфаркта? Крепкий сон. Барбитураты в крови.

Я замерла. Виктор сузил глаза, наслаждаясь моей реакцией. О да, он знал куда бить.

— Самойлов почувствовал боль в груди, Арина. Он пытался дотянуться до телефона. Пытался вызвать помощь. Но он не смог проснуться. Та доза снотворного, которую ты ему подсыпала, чтобы «побыстрее закончить смену», превратила его сердце в ловушку. Он умирал в сознании, понимаешь? Чувствовал боль, но его тело было парализовано сном, который организовала ему ты.

— Я… я просто хотела, чтобы он уснул… Ты сам сказал мне это сделать! — Мой голос сорвался на крик.

— Я? — Виктор удивленно приподнял бровь. — Нет, дорогая. Не приплетай меня к тому, к чему я не имею ни малейшего отношения. В материалах дела, которые у меня хранятся, есть только твои отпечатки на флаконе и экспертиза крови погибшего. Для следствия это выглядит как непреднамеренное убийство с целью ограбления. Ведь его золотые часы тогда так и не нашли, верно?

Артём шагнул вперед, его лицо потемнело от ярости.

— Послушай ты, упакованный подонок…

— Артём, стой! — Я резко выставила руку, преграждая ему путь.

Я посмотрела на Виктора. Он стоял, спокойный и непобедимый. Это был не блеф. У него были доказательства, которые могли разрушить не только мою жизнь, но и жизнь моего сына. Если я сяду в тюрьму за убийство, вся наша жизнь может оказаться разрушена. Артем ввяжется в безнадежную борьбу и проиграет всё. Наша ферма превратится в прах. А мой сын, вынужден будет расти без матери, имени которой ему придется стыдиться ведь она самая настоящая преступница.

— Тём… — я повернулась к мужу, и он вздрогнул, увидев мой взгляд. В нем не было больше дерзости. Только мольба. — Оставь нас. Пожалуйста. Зайди в дом. Мне нужно поговорить с ним наедине.

— Арина, ты о чем? — Артём не верил своим ушам. — Я никуда не уйду от этого ублюдка!

— Прошу тебя, — я почти шептала. — Это касается только меня. Если ты любишь меня — дай мне десять минут. Просто десять минут. Пожалуйста…

Артём долго смотрел мне в глаза. В его взгляде боролись гнев и непонимание, но, в конце концов, он медленно кивнул. Бросив на Виктора взгляд, обещающий скорую расправу, он развернулся и ушел в дом.

Мы остались одни. Тишину прерывал только стрекот цикад и далекий рокот трактора на полях.

— Ну что, Арина, — Виктор поправил манжеты. — Теперь, когда твой «защитник» не мешает, давай поговорим о твоем будущем. О долгом и очень серьезном разговоре, которого ты так боялась.

Странно, он говорил о будущем, а я его для себя уже почти не видела. Стоит мне только оступиться в своем сопротивлении, сделать хотя бы один неверный шаг и все пропало. Я действительно потеряю все и всех.

Глава 40

Мы остались одни. Тишина, воцарившаяся между нами, была колючей и неестественной. Виктор прислонился к лакированному боку своего «Майбаха», и в этом жесте было столько небрежного превосходства, что мне захотелось ударить его — прямо по этому холеному, уверенному лицу.

— Посмотри на себя, Арина, — начал он, и его голос потёк, как дорогой яд. — Ты носишь дешевый хлопок, твои руки пахнут землей, а кожа обветрилась на этом вашем «целебном» воздухе. Ты правда думаешь, что это — предел твоих мечтаний? Что ты рождена для того, чтобы считать литры молока и уговаривать пьяного работника не воровать дрова?

— Это честная жизнь, Виктор, — отрезала я. — То, чего ты никогда не поймешь.

Он снисходительно усмехнулся. Для него это действительно было за гранью понимания. Ведь он истинный небожитель, для которого мы, обычные люди, лишь жалкие букашки, копошащиеся в земле. Иногда мы привлекаем его случайный взгляд, иногда, раздражаем своим вмешательством в его жизнь. И тогда он может либо небрежно отмахнуться от назойливого насекомого, либо прихлопнуть его одним движением руки.

Наш разговор продолжился. И Виктор даже соизволил пояснить за честность, о которой я только что говорила.

— Честность — это роскошь для тех, у кого нет амбиций. Давай начистоту. У тебя есть два пути. Первый: ты остаешься здесь. Упрямишься. И тогда я даю ход папке по делу Самойлова. Да, твой фермер, возможно, найдет адвокатов. Возможно, ты даже не получишь максимальный срок. Но ты сядешь, Арина. Ведь срок давности по этому делу еще не истек. И даже если твоего ребенка не заберет опека, он будет расти с клеймом. «Сын убийцы». «Сын эскортницы». Твой муж станет изгоем в своем же селе. Его репутация, его бизнес — всё пойдет ко дну. Ты хочешь такой судьбы для своего Серёженьки?

Я молчала. Он бил по самому больному, точно и безжалостно. Он умел это делать как никто другой в моей жизни.

— Путь второй, — Виктор сделал шаг ко мне, и я невольно отступила. — Ты едешь со мной. Прямо сейчас. Мы возвращаемся в Москву. Всё вернется на круги своя: блеск, слава, лучшие рестораны и подиумы. Я разблокирую твои счета. Ты ведь помнишь, сколько там накопилось? На те деньги, что лежат в швейцарском банке на твоё имя, можно купить сотню таких ферм вместе с этим поселком и всеми его обитателями. Ты снова будешь королевой, а не сельской пастушкой.

— Королевой в твоей клетке? — Я горько усмехнулась. Да, у меня были счета в заграничных банках. И я могла позволить купить себе почти все что только пожелаю. Но моя свобода ограничивалась только финансами. Куда идти и что делать я могла только по приказу Виктора, который всегда преследовал только свои собственные цели, не считаясь с мнением других.

— Разве ты не этого хотела, когда бежала из этого захолустья пять лет назад? — Он сузил глаза. — Вспомни, как ты ненавидела эту грязь. Как искренне считала, что вся эта пасторальная жизнь не для тебя? Помнишь ли ты, как мечтала о шелках и внимании? Ты сама приняла решение уехать. Ты сама выбрала этот путь, потому что знала: ты — редкий цветок, и твое место в золотой вазе, а не в навозе.

Я посмотрела на свои руки. На них и правда были следы работы — мозоль на указательном пальце, чуть загрубевшая кожа. Но эти руки теперь умели качать сына и обнимать любимого человека без чувства липкого стыда.

— Да, я хотела успеха, Виктор, — тихо сказала я. — Я хотела сцены. Хотела, чтобы мой талант признали. Но я хотела добиться этого через труд и искусство, а не через постели нужных тебе людей и промышленный шпионаж. Ты превратил мою мечту в товар. Ты сделал меня соучастницей преступления, чтобы держать на поводке.

— Оставь эти театральные монологи для сельской библиотеки, — поморщился он. — Мир устроен так: либо ты ешь, либо тебя едят. Ты была на вершине пищевой цепочки. Зачем тебе спускаться к червям?

— К червям? — Я сделала шаг к нему, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Люди здесь — настоящие. Они не предают за лишний ноль в контракте. А ты… ты пустой внутри. У тебя есть только счета и рычаги давления.