— Эх, был бы жив Сергей Кузьмич, он бы тебя к дому на пушечный выстрел бы не подпустил.

— Так нету же его. Я сам слышал.

Повисла короткая, тяжёлая пауза. Послышался скрип старой табуретки.

— Михайловна, маменька, ну ты же добрая. — Продолжал увещевать «родственник». — Ты же не можешь на меня всю жизнь зло держать?

— А что, тебя добром привечать надо? Где ты все эти годы был, я тебя спрашиваю?

— Там, куда добрых людей не пускают, — глухо ответил мужчина. — Жизнь — штука сложная, Михайловна. Ошибся, споткнулся… Ну, не суди. Теперь вот вышел. Чист перед законом. Пусти пожить немного, я надолго не задержусь. Оклемаюсь только, осмотрюсь… Не на улице же мне подыхать?

Я не выдержала. Толкнула дверь и вошла в кухню.

Картина была гнетущей. Бабушка стояла у печи, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. А за столом, развалившись так, будто он здесь хозяин, сидел тот самый человек из внедорожника.

Вблизи он выглядел ещё страшнее. Глубокие морщины избороздили серое лицо, под глазами — тёмные мешки. Но больше всего в глаза бросались руки. Огромные, узловатые пальцы были покрыты синими, расплывшимися наколками. На фалангах виднелись какие-то цифры, а на тыльной стороне ладони — оскаленная пасть волка. От него пахло дешёвым табаком, застарелым потом и чем-то казённым, нежилым.

— Кто это, бабушка? — Спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.

Мужчина медленно повернул голову. Его глаза — мутные, выцветшие, но удивительно цепкие — впились в моё лицо. Он окинул меня взглядом с ног до головы, и мне захотелось немедленно вымыться.

— А вот и хозяйка, — ухмыльнулся он, обнажив желтоватые зубы. — Красавица. Вся в мать.

— Я спрашиваю, кто вы такой и что делаете в этом доме? — Я сделала шаг вперёд, загораживая собой бабушку. — И какие ещё «родственники»? У нас нет никакой родни, кроме тех, кто здесь, в селе.

Мужчина усмехнулся, потянулся к карману за сигаретами, но, взглянув на мой ледяной взгляд, передумал.

— Резкая какая… — пробормотал он. — Михайловна, ты ей не говорила, что ли?

Бабушка молчала. Она смотрела на меня с такой невыносимой жалостью, что у меня засосало под ложечкой. Она словно постарела ещё на десять лет за эти несколько минут.

— Бабуль, — я подошла к ней и взяла за холодную руку. — Зачем ты его слушаешь? Посмотри на него — это же бывший зек. У нас ребёнок в доме, у нас хозяйство! Мы не можем пускать в дом первого встречного, который называет себя «родственником». Пусть едет, откуда приехал. У нас нет места.

— Есть место, Ариша, — прошептала бабушка, не поднимая глаз. — Дедова комната пустует…

— Ты с ума сошла? — Я не верила своим ушам. — Пустить этого… этого волка в дом? Бабушка, очнись! Кто он такой? Почему ты его боишься?

Бабушка подняла на меня взгляд, полный слёз. Её губы задрожали. Она медленно перевела указательный палец на мужчину, который с издевательским любопытством наблюдал за нашей сценой.

— Арина… не гони его, — её голос сорвался на всхлип. — Он говорит правду. Это Геннадий. Твой отец.

Мир вокруг меня качнулся. Воздух в кухне вдруг стал густым и горячим, мне стало нечем дышать. Я посмотрела на человека с волчьей пастью на руке, пытаясь найти в его чертах хоть что-то своё, и почувствовала только одно: дикий, первобытный ужас.

Глава 34

Слово «отец» повисло в воздухе тяжёлым, зловонным комом. Мне казалось, что стены кухни начали медленно сжиматься, вытесняя кислород. Я смотрела на этого человека — Геннадия — и не видела в нём ничего родного. Ни в выцветших глазах, ни в тонких, жестких губах. Только синие татуировки на пальцах, которые теперь казались мне клеймом на всём моём роду.

— Арина… дочка… — Геннадий подался вперёд, и на его лице проступило подобие смиренной маски. — Ты не думай, я всё понимаю. Виноват. Заблудился по жизни. Но там, за решёткой, время долго течёт. Есть когда подумать. Я ведь каждый день вспоминал, какая ты была маленькая…

— Ты меня в глаза не видел с моего рождения! — Выплюнула я, отступая на шаг. — О каких воспоминаниях ты говоришь?

— Ну зачем ты так? Кровь — не водица, — он попытался улыбнуться, и в уголках его глаз зазмеились мелкие морщинки. — Я ведь исправиться хочу. Помогать буду. Руки-то помнят работу. Забор подправлю если надо, сарай… Михайловне вон тяжело одной, я же вижу.

— Ничего нам от тебя не надо! Мы ей сами помогаем. И забор давно обновили, и сараи поправили, и даже воду в дом с туалетом провели.

И вновь повисла тяжелая пауза. Я попыталась вспомнить, что мне говорили дедушка и бабушка о моем отце. Еще в детстве меня потчевали рассказами, что мой отец полярник. Герой. Только вот сгинул по молодости в одной из экспедиций. И родственников у него не было, потому как детдомовский он.

И ведь ничего меня не смущало. Ни то, что фамилия у меня не отцова, а дедова с бабушкой. Ни то, что даже отчество мне от деда досталось. Я ведь думала, что моего отца тоже Сергеем звали.

А когда я выросла, мне уже не до него было. Мечты о славе и богатстве полностью поглотили меня с ног до головы. Куда там отцу — я даже о бабушке и дедушке забыла…

Я попыталась вернуться от воспоминаний к реальности, еще раз пристально вглядевшись в отца. Сейчас всем своим видом он изображал смиренность. Только вот далеко ему было даже до Вероники, не будь она к ночи помянута.

Вот только в этой его «смиренности» проскальзывало что-то хищное. Как будто волк нацепил овечью шкуру, но клыки всё равно предательски поблескивали при каждом слове. Его «волчий оскал» никуда не делся — он просто затаился.

— Никакой помощи нам от тебя не нужно, — раздался за моей спиной суровый голос Артёма. — Чего тут непонятно?

Он вошёл в кухню, заполнив собой всё пространство. Могучий, спокойный, он выглядел как скала рядом с этим испитым, потасканным жизнью человеком. Артём положил руку мне на плечо, и я почувствовала, как меня перестало трясти.

— Артём, это… это мой отец, — выдавила я, чувствуя, как горько ложится это слово на язык.

Артём даже бровью не повел. Его взгляд, холодный и оценивающий, прошивал Геннадия насквозь.

— Мне всё равно, кто он по документам. Я вижу перед собой бывшего заключённого, который ввалился в дом к пожилой женщине. Уходи. Сейчас же.

Геннадий не вскочил, не начал орать. Он только медленно перевёл взгляд на бабушку.

— Слышь, зятёк… Не тебе решать. Дом-то маменькин. Михайловна, ты что скажешь? Выгонишь на мороз? Я ведь пропаду. У меня ни копейки, ни угла. Подохну под забором, и никто не вспомнит.

Бабушка Надя, до этого молчавшая, вдруг тяжело вздохнула и опустилась на стул. Её глаза были припухлыми от слёз. Слова про мороз она явно пропустила мимо ушей — за окном стояла самая настоящая летняя жара.

— Артёмка, Ариша… Не кипятитесь.

— Бабушка! — Вскрикнула я. — О чём ты? Ты же видишь, кто он!

— Вижу, — тихо ответила она. — Но он — единственное, что у меня от дочки моей осталось. Она его любила когда-то… дурой была, а любила. Сердце у меня не на месте, когда думаю, что он там, в тюрьмах этих, мыкался. И потом… — Она замялась, глядя в окно. — Одиноко мне, деточки. Вы-то в усадьбе своей, дела у вас, стройки, работники. Забегаете на часок — и снова в свой мир. А я здесь одна со стенами разговариваю. Дед ушёл, и тишина такая, что в ушах звенит. Пусть хоть в каморке дедовой поживет. А там видно будет.

Я задохнулась от возмущения. Наша вина. Мы так увлеклись строительством своей империи, что не заметили, как бабушка начала тонуть в собственном одиночестве. И этим тут же воспользовался этот стервятник.

— Я против, — отрезал Артём. — Арина, пойдём. Здесь разговаривать бесполезно. Бабушка на эмоциях.

Я посмотрела на Геннадия. Он сидел, победно прищурившись, хотя и старался сохранять скорбный вид. Он понял, что нащупал слабину.

Мы вышли на крыльцо. Воздух показался мне божественно свежим после тяжелой атмосферы кухни.