— Ты что-то ей сказала? — Спросил он тихо.

— Артём, она играет с тобой! — Взорвалась я. — Ты не видишь? Она только что обливала меня грязью, а при тебе строит из себя жертву!

— Арина, ну зачем ты так… Она просто не приспособлена к такой жизни. Ей тяжело, родители давят. Да, она была стервой в Москве, но сейчас ей действительно плохо. Не надо быть к ней такой жестокой.

Эти слова ударили меня сильнее, чем любое оскорбление Вероники. Он защищал её. Он видел в ней «хрупкую девочку», потому что не знал, на что способна женщина, защищающая свою территорию.

Вечер прошел в тяжелом молчании. Артём пытался быть ласковым, но я чувствовала, как между нами растет тонкая, прозрачная стена. Вероника начала свою работу. Она не рушила дом — она подтачивала фундамент, заставляя Артёма сомневаться в моей доброте, а меня — в его преданности.

Я лежала ночью, глядя в потолок, и понимала: Игорь был понятным злом. Его можно было ударить, от него можно было защититься законом. От Вероники защиты не было. Она была вирусом, который проникал в кровь и убивал изнутри.

Она знала: Артём не бросит её, пока она «слабая». И она собиралась быть слабой столько, сколько потребуется, чтобы выжить меня из этой жизни.

Битва за ферму была выиграна. Начиналась битва за сердце. И в этой войне у меня не было ни союзников, ни оружия, кроме моей правды, которая сейчас казалась Артёму слишком грубой.

Глава 26

Сумерки в деревне наступают быстро, окутывая лес густой, сиреневой дымкой. Мы с Артёмом только закончили обход коровника, когда к воротам, задыхаясь, прибежала Зинка.

— Артём! Тёмочка! Беда! — Причитала она, размахивая руками. — Московская-то барыня… Вероника твоя… Пошла в лес за «красивым закатом» два часа назад, и нет её! Телефоны там не ловят, а она в своих босоножках… Пропадёт девка, там же болота за ручьём!

Артём изменился в лице за секунду. В его глазах вспыхнул тот самый инстинкт защитника, на котором Вероника играла, как на скрипке.

— Фонарь, быстро! — Бросил он мне, набирая номер телефона. — Арина, оставайся дома, я с мужиками прочешу опушку.

— Нет, я пойду с тобой, — отрезала я. Я видела эту игру насквозь, но оставить их наедине в ночном лесу означало проиграть партию ещё до начала.

Артём насколько мог быстро собрал всех кто в данный момент был доступен и, не теряя времени, отправился на поиски пропавшей Вероники. Были прочесаны все ближайшие леса. Сгустившиеся сумерки быстро сменились непроглядной теменью. Кто-то отправился за подмогой, кто-то начал вызывать полицию и профессиональных поисковиков. В эту ночь подняли на уши всех, кого только могли.

Поиски длились три часа. Мы звали её, продирались сквозь колючий малинник и заросли ольхи. Я видела, как Артём нервничает — он всерьёз боялся, что городская избалованная девчонка попала в беду. И только я знала: Вероника слишком любит себя, чтобы зайти туда, где действительно опасно. Именно так я бы и поступила. Еще в той, прошлой жизни.

Мы нашли её у старого поваленного дуба недалеко от ручья. И как только не заметили ее раньше? Мы ведь не раз здесь уже были. Хотя, с нее станется взять и спрятаться от искавших ее людей и затаиться до поры до времени, нагнетая саспенса. Более того, я даже готова поручиться за то, что она все подстроила так, чтобы ее нашел именно Артём. Её герой! Её спаситель.

Она сидела на земле, обхватив испачканные колени. Её шелковое платье было картинно надорвано, на щеке — аккуратный мазок грязи, а вид был такой изможденный и несчастный, словно она провела в плену у леших неделю. Не иначе. Станиславский в загробном мире рукоплещет.

— Вероника! — Артём бросился к ней, забыв обо всём.

— Тёма… — она всхлипнула, дрожа всем телом (надо признать, без сарказма, актриса она была великая). — Я так испугалась… Я думала, я умру здесь одна… Ноги… я не чувствую ног…

Она бессильно повалилась ему на грудь. Артём, не раздумывая, подхватил её на руки. Она была легкой, хрупкой, окутанной ароматом «жертвенности», который так притягивает сильных мужчин.

— Всё хорошо, Ничка, я здесь, — шептал он, прижимая её к себе. — Сейчас отнесу тебя в тепло.

«Ничка». Вот и оттаяло ледяное сердце. А ведь насколько я знала, так он ее называл только когда они были парочкой. Но ведь те времена давно прошли. Или нет?

Я шла следом, освещая им путь фонарём. Моё сердце превратилось в кусок льда. Когда мы выходили на освещенную дорогу у фермы, Артём на мгновение поправил её на руках. Голова Вероники покоилась на его плече, лицом к моей стороне.

Артём не видел её лица. А я видела.

Внезапно её «изможденное» лицо разгладилось. Она приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с таким запредельным, ледяным торжеством, что у меня перехватило дыхание. И, не отрывая головы от плеча Артёма, она медленно, демонстративно подняла руку и показала мне средний палец.

Этот жест в тишине ночного леса был громче любого крика. «Ты никто, — говорила она этим пальцем. — Посмотри, он мой. Я верчу им, как хочу, а ты просто светишь нам фонариком».

Внутри меня что-то окончательно оборвалось. Смирение, попытки быть «доброй деревенской девушкой», желание решить всё миром — всё это сгорело в одночасье. Видит бог, я не хотела этого. Но все ее действия просто вынуждают меня встать на тропу войны.

Артём занес её в дом Зинки, суетился с чаем и одеялами. Я стояла на пороге, глядя на эту сцену и меня просто передергивало от омерзения. И вновь я не смогла отделаться от чувства, что это не Вероника так манипулирует моим Артёмом, а это я сама пользуюсь самыми грязными приемами чтобы добиться желаемого.

— Иди домой, Арина, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я дождусь фельдшера, проверю, нет ли вывиха, и приду. Не обижайся, ей правда плохо.

Я молча развернулась и вышла в ночь. Разговоры тут были бессмысленны. Как я слышала однажды от Виктора: «Проигранное сражение, еще не значит проигранной войны».

Идя по пустой улице к нашему дому, я чувствовала, как во мне просыпается та, старая Арина. Та, что выжила в московском серпентарии. Та, что видела интриги похлеще «потеряшек в лесу».

Вероника думает, что я стала слабой, потому что научилась доить коров и сажать малину? Она думает, что деревенская пыль забила мне мозги? Она совершила самую большую ошибку в своей жизни: она приняла моё терпение за капитуляцию.

Я зашла в дом, достала свой старый ноутбук, который пылился в шкафу, и открыла папку с контактами, которую не трогала много месяцев.

«Хочешь войны на уничтожение, Вероничка? — подумала я, глядя на свое отражение в темном окне. — Ты её получишь. Но бить я буду не по твоим ногам, которые якобы не ходят. Я ударю по твоему будущему, ради которого тебя сюда прислали родители».

Я начала готовить удар. Мощный, юридически выверенный и абсолютно беспощадный. В этой партии больше не будет места для «бедной овечки».

Глава 27

Когда Артём под утро вернулся домой, я сделала вид, что сплю. Я слышала его тяжёлые вздохи, чувствовала запах чужих духов, смешанный с лесной сыростью, исходящий от его куртки. Он долго стоял у окна, а потом тихо лёг рядом, стараясь меня не разбудить. В этот момент я окончательно поняла: жаловаться, плакать или обвинять бесполезно. Мужчины слепнут перед «женской слабостью», даже такие сильные, как он. Чтобы победить Веронику, мне нужно было заговорить на её языке.

Как только Артём уехал на утреннюю дойку, я вновь открыла ноутбук и вернулась к прерванному ночью занятию.

Мои пальцы летали по клавиатуре. Социальные сети Вероники были вылизаны до блеска: Монако, Дубай, бесконечные селфи в зеркалах бутиков. Но я знала, куда смотреть. Я увеличивала снимки, вглядываясь в детали, которые обычный человек не заметит.

Вот она в «новом» колье от Van Cleef. Но застежка… я видела оригинал сотни раз, и этот отблеск металла был слишком холодным, слишком «стальным». Реплика. Причём не самая лучшая. Вот её сумочка Birkin — форма идеальна, но строчка на боковом шве на полмиллиметра шире, чем должна быть у Hermes. Снова имитация.