Артёма зашвырнули в «стакан» патрульной машины. Перед тем как дверь захлопнулась, он успел крикнуть мне, стараясь перекрыть шум мотора:

— Арина! К деду иди! Ничего не бойся! Я выберусь!

Машина сорвалась с места, унося единственного человека, который меня защитил. Который меня понял. Который меня простил. Который меня полюбил такой, какая я есть.

Я осталась стоять посреди пустой улицы. Игорь медленно поднимался с земли, вытирая лицо рукавом грязной куртки. Он посмотрел на меня, и его взгляд был полон ядовитого удовлетворения. Он проиграл как участковый, но он выигрывал как подонок.

— Один — один, сучка, — прошамкал он разбитым ртом. — Твой герой теперь сядет. А ферма… ферма догорит до конца.

Он развернулся и, пошатываясь, побрел в сторону своих собутыльников, которые уже выглядывали из-за угла, предвкушая «продолжение банкета».

Я стояла одна. Впереди дымилось пепелище. Сзади был дом со слабым дедом. А в районном отделении сидел Артём, которого система теперь сожрет с особым аппетитом.

Я поняла: просить помощи больше не у кого. Настало время вспомнить всё, чему меня учила Москва. Если закон здесь — это дышло, значит, я сама стану этим дышлом. И в этот раз я буду бить не наотмашь, а в самое сердце.

Глава 23

Стены районного отдела полиции пахли хлоркой и безнадежностью. Я сидела в душном коридоре уже пять часов, сжимая в руках пакет с передачей.

Адвокат, которого я нашла через знакомых в районе, вышел из кабинета следователя, вытирая пот со лба. Его лицо не внушало оптимизма.

— Плохо дело, Арина Сергеевна. Игоря положили в стационар, там «тяжкие телесные» рисуют, чуть ли не сотрясение со смещением челюсти. Но это полбеды. На Артёма пытаются повесить поджог. Якобы он сам спалил ферму, чтобы скрыть растрату грантовых денег. И еще пару старых «глухарей» по кражам техники в районе хотят на него прицепить. Ребята Игоря стараются вовсю, мстят за своего. Там в сумме может больше десяти лет набраться.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается. Это была классическая схема «закатывания в асфальт». Беззащитный фермер против системы, которая не прощает бунта.

— Я могу его увидеть? — Спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Пять минут. Под мою ответственность.

Артём сидел в КПЗ на узкой скамье. Несмотря на синяки и запекшуюся кровь на костяшках, он выглядел на удивление спокойным. В его взгляде не было страха — только какая-то глубокая, усталая сосредоточенность.

— Ариша, не плачь, — он коснулся моих пальцев через решетку. — Слышишь? Не смей. Они просто лают. Укусить не получится.

— Они хотят тебя посадить на десять лет, Артём! Они всё перевернули! — Я едва сдерживала рыдания.

— Не успеют, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучал металл, которого я раньше не замечала.

В этот момент дверь в камеру с грохотом распахнулась. В коридор вылетел начальник отдела — тот самый полковник, который еще вчера подобострастно жал руку Кольцову. Он был бледен, галстук съехал набок, а руки мелко дрожали.

— Открывай! — Рявкнул он дежурному. — Чего вылупился? Слов человеческих не понимаешь? Живо открывай камеру!

Дежурный, ничего не понимая, загремел ключами.

— Но, товарищ полковник… там же следственные действия… Игорь Петрович просил…

— Плевать я хотел на твоего капитана! — Заорал начальник. — Ты хоть понимаешь, КТО сейчас звонил из главка?! Ты хоть понимаешь, под КОГО мы чуть не залезли?! Выпускай его! И чтобы ни одной бумажки в деле не осталось! Сожрать! Уничтожить! Извиниться!

Я стояла, прижавшись к стене, не веря своим ушам. Система, которая только что готовилась сожрать Артёма, вдруг сжалась и попятилась, как побитая собака.

Артём медленно вышел из камеры, поправляя воротник. Начальник отдела едва ли не кланялся ему в пояс.

— Артём Алексеевич… вы уж простите. Недоразумение. Перегибы на местах. Мы во всем разберемся, виновных накажем. Игорь… бывший капитан… понесет ответственность за клевету и поджог, мы уже нашли свидетелей…

Артём даже не посмотрел на него. Он взял меня за руку и молча повел к выходу.

Мы вышли на крыльцо отдела. Свежий воздух ударил в лицо. У ворот стояла та самая «Тойота», на которой Артём возил меня на стройку, но рядом с ней затормозил черный бронированный внедорожник с московскими номерами. Из него вышел мужчина в строгом костюме, коротко кивнул Артёму и передал ему телефон.

Тот взял трубку и, отойдя немного в сторону коротко о чем-то с кем-то переговорил. Затем вернулся к машинам и, ничего не сказав, отдал трубку человеку из внедорожника. Тот принял все как должное. Забрал телефон, сел в машину и укатил по своим делам.

Мы сели в машину Артёма. Он долго молчал, глядя на свои обожженные руки.

— Ты знала, что я из городских, Арина, — начал он наконец. — Но я не говорил тебе, кто мои родители. Отец — Алексей Павлович Воронцов. Слышала такую фамилию?

Я едва не задохнулась. Воронцов. Строительная империя, связи в правительстве, человек, чье имя произносили шепотом даже в тех кругах, где вращался мой Виктор. Возможно, я его даже видела лично. Сейчас уже не упомню.

— Они были против, — Артём горько усмехнулся. — Родители. Против моего «сельского хозяйства». Отец сказал: «Хочешь копаться в навозе — справляйся сам. Ни копейки не дам». Я и справлялся. Грант выиграл сам, строил сам. Хотел доказать, что его фамилия мне не нужна, чтобы быть Человеком.

Он сжал руль так, что пластик хрустнул.

— Но сегодня… сегодня я понял, что против таких, как Игорь, нельзя воевать с вилами в руках. Силу ломает только сила. Я позвонил матери. Первый раз за год. Попросил только об одном — чтобы дали работать по закону.

— И они… помогли?

— Как видишь. Один звонок сверху — и «тяжкие телесные» превратились в «превышение пределов самообороны», а поджог — в доказанное преступление Игоря. Отец прислал своих адвокатов и службу безопасности. Больше здесь никто не посмеет тронуть ни тебя, ни деда, ни мою землю.

Я смотрела на него и чувствовала, как по коже бегут мурашки. Артём остался прежним — честным, добрым парнем, который любит малину и тишину. Но теперь за его плечами стояла тень титана.

Игорь проиграл. Он думал, что борется с «городским выскочкой», а на самом деле прыгнул под колеса катка, которого даже не заметил.

Сила переломила силу. И хотя справедливость восторжествовала благодаря «звонку», мне было всё равно. Главное — Артём был рядом.

Вечером мы вернулись в деревню. У магазина всё так же сидел Игорь, но теперь он выглядел по-другому. Он сжался, втянул голову в плечи. Он уже знал. До него донесли, под кого он рискнул копать. Его глаза, раньше полные ненависти, теперь были полны смертельного, липкого страха.

Он понял: теперь его не просто уволили. Теперь его стерли. Впереди его ждал огромный штраф и исправительные работы. И это ему еще повезло. Если бы не его прошлые заслуги, ему бы пришлось отсидеть не менее пяти лет в тюрьме.

Конец первой части.

Глава 24

Часть вторая.

Черный бронированный лимузин смотрелся на разбитой деревенской улице как инопланетный корабль. Пыль, поднятая его широкими шинами, еще долго оседала на покосившиеся заборы, когда из машины вышли ОНИ.

Алексей Павлович Воронцов — воплощение столичной мощи. Идеально скроенный костюм, холодные глаза человека, привыкшего повелевать судьбами. И Елена Николаевна — утонченная, пахнущая дорогим парфюмом, который мгновенно перекрыл запах дыма и навоза.

Они стояли посреди пепелища, где еще вчера была мечта Артёма. Елена Николаевна брезгливо приподняла край шелкового плаща, чтобы ненароком не коснуться обгоревшей балки.

— Господи, Артём… — прошептала она, прижимая платок к губам. — Ты посмотри, во что ты превратился. Лицо в саже, руки… ты в этом навозе живешь? Ради чего? Чтобы тебя жгли и избивали местные дикари?

Я стояла в тени старого сарая, стараясь быть незаметной. Я узнавала этот тон. Так смотрят на насекомых. Они и правда прибыли из другого мира, который также далек от нашей реальности как какая-нибудь галактика.