После всех тягот и потерь, дед только больше в себе закрылся. Говорил мало. Думал и делал много. Одна отрада у него была. Внучка Аришка. С ней только лицо его расцветало, а губы трогала улыбка.

Вот только внучка оказалась неблагодарной. Как только ветер в одном месте засвистел, так сразу и покинула родной дом. А тех, кто душу в нее вкладывал, вскоре забыла.

А вот этого дед уже не смог спокойно перенести. Все чаще горело огнем в груди. Все чаще прыгало давление. И все чаще приходилось вызывать скорую. Еще одного удара судьбы дед действительно не переживет…

Вечером мы пили чай на веранде. Дед чинил старый радиоприемник, из которого доносилось уютное шипение. Он вдруг поднял голову и посмотрел на меня поверх очков.

— Справная ты стала, внучка. Походка другая. Земля тебя приняла.

Это была высшая похвала. Я чувствовала, как внутри разливается тепло. Впервые за семь лет мне не хотелось никуда бежать. Не хотелось прятаться за макияжем или дорогими брендами. Мне было достаточно этого чая, этого шипящего радио и близости родных людей.

Я вышла за калитку, чтобы выплеснуть воду из таза и просто подышать вечерним воздухом. Солнце уже скрылось за горизонтом, окрасив небо в тревожный багровый цвет. Деревня погружалась в сумерки. Где-то неподалеку брехали собаки.

И тут я увидела его.

Белая «Нива» стояла на обочине, метрах в пятидесяти от нашего забора. Мотор был выключен. Игорь стоял, прислонившись к дверце, скрестив руки на груди. Его фигура в сумерках казалась вырезанной из темного картона — неподвижная, массивная, чужая.

Он не окликнул меня. Не улыбнулся. Не сделал ни шага навстречу. Он просто смотрел.

Я замерла, вцепившись пальцами в край пустого таза. Между нами было расстояние, но я кожей чувствовала его взгляд — тяжелый, липкий, пропитанный той самой властью, от которой не спрятаться. В его молчании было больше угрозы, чем в любом крике.

Он стоял там, как черная туча, нависшая над моим маленьким, только что обретенным миром. Его неподвижность говорила яснее слов: «Я никуда не делся. Ты можешь работать, можешь смеяться, можешь общаться со стариками… но ты всё еще в моей тени. И я приду за тобой, когда решу, что время пришло».

Прошло несколько бесконечных минут. Игорь медленно сел в машину. Взревел мотор, фары на мгновение ослепили меня холодным белым светом, и машина сорвалась с места, скрываясь в пыли.

Я осталась стоять в темноте. Сердце колотилось в ребра, разрушая всё то спокойствие, что я копила эти полторы недели. Предчувствие чего-то непоправимого, чего-то окончательного, сдавило горло.

Лето подходило к концу. И я знала: следующая встреча с Игорем уже не будет молчаливой. Он напомнит о «празднике», о долгах и о том, что здесь «всё будет по его».

Я зашла в дом и плотно закрыла дверь на засов. Но я понимала: от такого, как Игорь, засов не спасет. Нужно было что-то другое. Что-то, на что у меня пока не хватало смелости.

Глава 14

Утро началось со странного визита. К нашему забору подкатила белая иномарка — явно не местная, из района. Водитель, парень в чистой рубашке, выгрузил огромный, вызывающе роскошный букет алых роз, обернутых в дорогую крафтовую бумагу.

— Арина Сергеевна? Вам просили передать, — он протянул мне охапку цветов.

Запах роз был густым, тяжелым и совершенно чужим. Он пах Москвой, пах дорогими ресторанами и теми самыми «подарками-извинениями», которыми Виктор заваливал меня после своих выходок. Я стояла с этим букетом посреди двора, где пахло сеном и пылью, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

Бабушка вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Посмотрела на розы, потом на меня. Выражение ее лица выражало весь доступный скепсис по поводу таких подарков в целом и этого конкретного букета цветов в частности.

— Дорогие… — тихо сказала она. — Видать, серьезно он за тебя взялся, Ариша. Цветы — это как метка. Чтобы все видели: ты занята.

Я не стала ставить их в вазу. Просто бросила на старый стол на веранде. Мне эти цветы были совершенно ни к чему. Мне даже не было жалко впустую потраченной красоты, хоть она и была искусственной.

К обеду лепестки начали вянуть под палящим солнцем, становясь похожими на капли запекшейся крови. А к вечеру, пышный благоухающий букет превратился в свое жалкое подобие, до которого никому не было дела.

Весь день я надеялась увидеть Артёма. Мне до боли в груди нужно было просто услышать его голос. Но за лесом лишь надрывно гудели комбайны — началась страда, и Артём пропадал на полях с рассвета до глубокой ночи. Защиты и утешения ждать было не откуда.

Игорь приехал вечером, когда тени уже вытянулись через весь двор. Он вошел не спрашивая, толкнув калитку так, что она жалобно скрипнула. Вид у него был торжествующий. Он даже не смотрел на меня — он оглядывал двор, словно уже оценивал свою будущую собственность.

— Вижу, цветы доставили, — он подошел к столу на веранде, небрежно коснувшись вялых лепестков. — Красиво. Под стать тебе.

Я стояла у двери, сжимая в руках полотенце. Вести диалог с не званным гостем совершенно не хотелось.

— Зачем ты приехал, Игорь? — С трудом выдавила я из себя.

— Как это зачем? — Он обернулся, и в его глазах блеснул холодный металл. — Через три дня в районе праздник. Годовщина образования центра. Будет всё начальство, полковник из области приедет. Ты пойдешь со мной. Наденешь то черное платье, в котором я тебя в «Оазис» водил. Волосы распустишь. Ты должна сиять, Арина. Чтобы все понимали, какую женщину я себе взял.

— Я никуда не пойду, — мой голос дрожал, но я не отвела взгляда. — И я не твоя вещь, чтобы меня показывать начальству.

Игорь медленно сократил расстояние между нами. Он навис надо мной, обдавая запахом уверенности и власти.

— Пойдешь. Как миленькая пойдешь. Ты мне еще за тот игнор не отработала. Будешь стоять рядом, улыбаться и молчать. Поняла? Быть готовой к шести вечера. Машину пришлю.

— А ну, поди прочь со двора, капитан!

Голос деда раздался за спиной Игоря — глухой, низкий, вибрирующий от ярости. Мы оба обернулись.

Сергей Кузьмич стоял у входа в сарай. В его руках были старые, отполированные до блеска вилы. Он не шутил. Его спина, обычно сгорбленная, сейчас была прямой, как струна, а взгляд — тот самый, кремниевый — пригвождал Игоря к месту.

— Ты чего, дед? Совсем с ума спятил? — Игорь нервно усмехнулся, потянувшись к кобуре, но дед сделал шаг вперед.

— Я на своей земле, — чеканя каждое слово, произнес дед. — А ты здесь — никто. Шпана в погонах. Думаешь, я не вижу, что ты с девкой творишь? Думаешь, я не понял, почему она пластом лежала две недели?

— Дед, остынь, — Игорь побледнел, его рука замерла на ремне. — Я при исполнении. Нападение на сотрудника — это срок. Тебе на кладбище пора, а не в тюрьму.

— А мне терять нечего, — дед перехватил вилы поудобнее. Острые зубья смотрели прямо в грудь Игорю. — Семь лет я молчал, пока внучка там пропадала. Больше не буду. Ты здесь достаточно зла натворил. Уходи. Пока я тебе брюхо не вспорол, как кабану. И забудь дорогу к этому дому. Если еще раз увижу твою «Ниву» в радиусе километра — стрелять буду из берданки. И мне плевать на твои погоны.

Игорь попятился. В его глазах впервые за всё время мелькнул настоящий, животный страх перед стариком, которому действительно нечего было терять. Позор отступления перед вилами на глазах у Арины жег его, превращаясь в чистую, концентрированную ненависть.

Он дошел до калитки, рывком распахнул её. Теперь, когда опасность немного отступила, в нем с прежней силой вспыхнула ярость.

— Ну, старик… ты сам себе приговор подписал, — прошипел Игорь, глядя на деда. — А ты, Арина… — он перевел взгляд на меня, и от этого взгляда мне стало по-настоящему страшно. — Готовься. Теперь я буду играть по-взрослому. Завтра здесь камня на камне не останется. И твой фермер первый пойдет под замес.

Он прыгнул в машину и с пробуксовкой сорвался с места. Пыль еще долго висела в воздухе, смешиваясь с тяжелым ароматом увядающих роз.