Рассвет был серым и безжизненным. Холодный свет просачивался сквозь немытые окна усадьбы, выхватывая из темноты следы вчерашнего безумия: опрокинутый стул, пустые бутылки, грязные разводы на полу. Запах бензина всё еще висел в воздухе, смешиваясь с тяжелым перегаром.

Артём застонал и открыл глаза. Он попытался сесть, но тут же схватился за голову, согнувшись от резкой боли. Тело его ломило, а в глазах застыло такое бескрайнее опустошение, что мне на мгновение стало страшно.

— Живой… — прохрипел он, не глядя на меня. — Зачем, Арина? Зачем ты меня вытащила?

Я молча подала ему стакан воды. Он выпил его жадными глотками, и рука его заметно дрожала.

— Я всё потерял, — сказал он, откидываясь на подушки. — Смысл… он просто вытек из меня вместе с этой водкой. Я строил это всё для нас. Для чистоты. Для новой жизни. А оказалось, что фундамента нет. Всё, во что я верил, — декорация. На простое существование, на то, чтобы просто «тянуть лямку» и делать вид, что ничего не произошло, я не согласен. Лучше пусть бы всё сгорело.

Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза, оставляя след на все еще грязной коже.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне закипает странная, холодная ярость. Не на него — на несправедливость этого мира, который ломает даже самых сильных.

Я отошла к окну и долго стояла там, бесцельно разглядывая пейзаж нашей фермы. Уже и не нашей. А чьей тогда? Злость еще большим потоком начала разливаться по моим венам, заставляя кровь закипать от одного своего присутствия. Я повернулась к Артёму и пристально посмотрела в его глаза. Он не отвел взгляд, не прикрыл веки. Он смотрел на меня как на пустоту. Меня как будто уже и нету. Истаяла вся. Выветрилась. Из его жизни. Из его сердца. Из его памяти…

— Значит, смысла нет? — Тихо спросила я, подходя к кровати. Но с каждым словом, с каждым звуком что я порождала, мой голос все сильнее наливался силой и уверенностью в сказанный вещах. — Значит, ты один здесь страдаешь по «утраченной чистоте»?

Артём не ответил.

— Я люблю тебя, Артём, — продолжала я, и мой голос зазвучал совсем твердо. А он, как будто испугавшись этого моего напора наоборот отвел взгляд в сторону. А потом и вовсе прикрыл веки, чтобы избавиться от назойливого видения в моем лице. Но я не собиралась отступать. — Я люблю тебя! Люблю так, как никого никогда не любила. И если ты считаешь, что «таким, как я», это чувство не знакомо, если ты думаешь, что я — просто товар в красивой обертке, то ты должен узнать обо мне еще одну правду. Последнюю. Раз уж мы решили сжечь всё до основания.

Да, осталось еще кое-что, о чем не знал и не догадывался Артём. Эту тайну я хранила как самое драгоценное в мире сокровище. Нет — как самую страшную угрозу существования моей счастливой жизни. Я не знаю, при каких еще обстоятельствах я решилась бы все рассказать. И мало что в мире смогло бы меня заставить это сделать. Но время пришло. И назад пути не было.

Он медленно открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло мимолетное любопытство, смешанное с привычной уже брезгливостью.

— Я не просто сбежала от Виктора, — сказала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Когда я забеременела от него, он не обрадовался. Для него я была вещью, а вещам не положено иметь наследников. Он заставил меня сделать аборт. Не спрашивал, не уговаривал — просто привез в клинику и запер дверь.

Голос мой на мгновение дрогнул, но я переборола себя. Слова стали даваться с трудом и мне пришлось выталкивать их из себя одно за другим.

— Врачи… они что-то повредили во мне. Сделали всё быстро и грязно. Я больше никогда не смогу иметь детей, Артём. Никогда. Мой смысл жизни — тот самый, женский, о котором мечтает каждая в этой деревне, — выскребли из меня стальным инструментом в стерильной комнате.

Артём замер. Его лицо, и без того бледное, стало землистым. Его исказила судорога боли. И это не была боль от похмелья. Похмелье здесь играло наименьшую роль.

— Думаешь, ты один потерял смысл? — Я шагнула назад, к двери. — Ты можешь построить новую ферму. Можешь найти другую женщину — «чистую», «правильную», которая нарожает тебе сыновей. А я… я каждое утро просыпаюсь с этой пустотой внутри. И всё равно живу. И всё равно пыталась построить что-то с тобой. Потому что верила, что человек — это не его прошлое.

Я достала из кармана тот самый коробок спичек, который вырвала у него ночью, и бросила его на одеяло, прямо ему на колени.

— Если тебе всё еще хочется огня — валяй. Жги. Себя, дом, меня — всё, что осталось. Но знай: ты не единственный, кому больно. Ты просто единственный, кто решил, что его боль дает ему право уничтожать всё вокруг.

Я развернулась и вышла из комнаты, не дожидаясь ответа. Я спускалась по лестнице, и каждый шаг давался мне с трудом, словно я шла по битому стеклу.

Я вышла из усадьбы в холодный туманный рассвет. Я не оглядывалась. Я сделала всё, что могла. Я отдала ему последнюю часть своей души — самую израненную и страшную. Теперь выбор был за ним. А мой выбор был сделан: я шла к бабушке, в свой старый дом, зная, что в этой войне за любовь я использовала последний патрон.

Глава 32

Прошли сутки. Я сидела в старом бабушкином доме, у окна, и смотрела, как ветер гоняет по двору последние пожухлые листья. Внутри меня была странная, звенящая пустота. Я отдала всё. Рассказала всё. Больше не было тайн, не было страха разоблачения. Я чувствовала себя выгоревшей дотла, но, как ни странно, свободной.

Стук в дверь был негромким, но уверенным. Бабушка ушла к соседке, и я была одна.

Я открыла дверь и замерла.

На пороге стоял Артём. Но это не был тот сломленный, пахнущий перегаром человек, которого я спасала два дня назад. Он был гладко выбрит, посвежел, в его глазах больше не было мутной пелены безумия. На нем была чистая куртка, и весь его облик излучал ту самую надежность, в которую я когда-то влюбилась.

— Можно войти? — Спросил он тихо.

Я молча отступила, пропуская его в дом. Мы сели за старый деревянный стол — тот самый, за которым когда-то сидел дед. Артём долго молчал, глядя на свои руки, сцепленные в замок.

— Я не спал эту ночь, Арина, — начал он, и голос его звучал глубоко и чисто. — Я был в нашей усадьбе. Один. Я смотрел на этот коробок спичек, который ты мне оставила, и думал. Думал о том, какой я дурак.

Он поднял глаза на меня. В них не было больше брезгливости. Там была бесконечная, щемящая нежность, смешанная с раскаянием.

— Я был ослеплен, — продолжал он. — Сначала своими идеалами «чистой жизни», потом своим горем. Я придумал себе картинку и пытался втиснуть в нее живого человека. А когда картинка не совпала с реальностью, я решил всё разрушить. Я не замечал, что моё счастье всегда было рядом. Не в «идеальной биографии», а в тебе. В том, как ты смотрела на меня, как работала рядом со мной, как защищала меня от самого себя, когда я превратился в животное.

Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его кожа была теплой и живой.

— Твоя правда… она не убила меня, Арина. Она меня разбудила. Я понял, что ты прошла через ад, через который я бы, наверное, не прошел. И ты осталась Человеком. Настоящим. Живым. А я… я едва не стал тем самым бензином, который сжигает всё прекрасное.

Артём медленно поднялся из-за стола. Он обошел его и опустился предо мной на одно колено прямо на старый, скрипучий пол бабушкиного дома. Он достал из кармана кольцо — простое, без вычурных камней, но такое настоящее.

— Я сделал свой выбор, Арина, — сказал он, глядя мне прямо в душу. — Мне не нужны «правильные» биографии. Мне не нужны империи и одобрение родителей. Мне нужна ты. Такая, какая ты есть — со всеми твоими ранами, со всей твоей силой. Я хочу прожить эту жизнь с тобой. В нашем доме. Пусть у нас не будет детей, но у нас будем мы. У нас будет этот мир, который мы строим. Арина… ты выйдешь за меня?

Я смотрела на него, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец брызнули из глаз. Весь мир вокруг перестал существовать. Не было больше Игоря, Вероники, сплетен, Москвы. Были только мы двое в этой маленькой комнате, где пахло сушеными травами и старым деревом.