Почва под моими ногами наконец-то стала твердой.

Глава 19

Работа с малиной оказалась куда сложнее, чем я думала. Колючие, дерзкие стебли так и норовили зацепиться за одежду или оцарапать кожу, словно проверяя меня на прочность. Но в этом была какая-то честная, понятная боль. Она отвлекала от мыслей о суде над Игорем и о том, что где-то там, в пятистах километрах отсюда, огромный город всё еще живет по своим безжалостным законам.

— Осторожнее, Арина. Она не любит спешки, — Артём подошел сзади, мягко перехватывая секатор из моих рук. — Малина — растение характерное. Если будешь с ней бороться, она изранит. А если договоришься…

Он показал, как правильно подрезать саженцы перед посадкой. Его пальцы двигались уверенно и точно. Он работал с малиной так, как будто делал это множество раз. Опыт давал о себе знать и я искренне стала завидовать тому, как ловко он обращается с саженцами.

Мы работали весь день, пока солнце не начало плавиться на горизонте, окрашивая поле в цвета спелой ягоды. Только сейчас, оторвавшись от так увлекшей меня работы, я вдруг почувствовала навалившуюся на мой организм усталость. Она жаркой волной разлилась по телу, но принесла не боль, а приятное ощущение проделанной работы.

— На сегодня хватит, — Артём выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Мы славно потрудились. А сейчас… Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Мы не поехали в деревню. Он повел меня через перелесок к старому заброшенному пруду, о котором я совсем забыла с детства. Когда-то люди приходили сюда купаться. Но те времена давно минули. Место стало пустынным и почти забытым. Берега заросли ивняком, а вода была темной и неподвижной, как зеркало в старом доме.

Артём достал из кузова пикапа обычный старый плед и термос.

— Это и есть твое «свидание»? — Я не удержалась от подколки, усаживаясь на мягкую траву. — Без белых скатертей и официантов в ливреях?

— У меня ливрея в стирке, — парировал он, улыбаясь одними глазами. — А вместо официантов сегодня — сверчки. Послушай, какой у них оркестр.

Он налил в крышку термоса чай — на этот раз с чабрецом и мятой. Мы сидели плечом к плечу, и я чувствовала, как уходит напряжение последних недель. В Москве свидание было сделкой: ты надеваешь лучшее платье, он заказывает самое дорогое вино, и в конце вечера оба знают, какова цена этого ужина. С Артёмом всё было иначе. Мы не «платили» друг другу — мы просто делили этот вечер.

— О чем ты думаешь? — Спросил он, глядя на поплавок луны в темной воде.

— О том, что я семь лет не видела звезд, Артём. Настоящих. В Москве небо всегда засвечено неоном, там нет глубины. А здесь… кажется, что если протянуть руку, можно коснуться вечности.

— Знаешь, — он повернулся ко мне, и его лицо в сумерках стало серьезным. — Когда я приехал сюда, я тоже долго не мог привыкнуть к этой тишине. Она пугала. Казалось, что в ней слышны все твои ошибки. А потом я понял: тишина — это не отсутствие звуков. Это отсутствие лжи.

Он замолчал, и в этой тишине я услышала стук своего сердца. Громкий, рваный, живой.

Артём не торопился. Он просто смотрел на меня — не как на трофей, не как на «столичную штучку», а так, словно видел саму мою душу, со всеми её шрамами и трещинами.

— Арина… — его голос стал низким, почти шепотом. — Я знаю, что ты прошла через ад. И я не хочу быть еще одним человеком, который что-то от тебя требует. Я просто хочу, чтобы ты знала… ты здесь не одна. Больше нет.

Он медленно сократил расстояние между нами. Я могла бы отстраниться. Я могла бы превратить это в шутку. Но вместо этого я замерла, чувствуя, как внутри распускается что-то теплое и пугающе нежное.

Его губы коснулись моих — осторожно, почти невесомо, словно он спрашивал разрешения. Это не было похоже на захват Игоря или холодную техничность Виктора. Это был вкус свободы. Вкус мяты, вечерней прохлады и горьковатой верности.

Я ответила на поцелуй, прижимаясь к нему, и впервые за долгие годы почувствовала, что мои стены рушатся не от удара тарана, а от тепла солнечного света. Его руки на моей талии были надежными, они не сжимали, а поддерживали.

В этот момент я поняла, почему малина так долго укореняется. Ей нужно время, чтобы привыкнуть к новой почве. Чтобы поверить, что её не вырвут с корнем при первом заморозке. Ей тоже, как и любому живому существу нужны поддержка, опора, забота и любовь.

— Ты пахнешь дождем и землей, — прошептала я, когда мы отстранились друг от друга.

— А ты — домом, — ответил он, прижимая меня к своему плечу.

Мы еще долго сидели у пруда, кутаясь в один плед на двоих. Сумерки все сгущались, а прохлада, идущая от воды все больше окутывала нас, заставляя только крепче прижиматься друг к другу.

Мне было так хорошо, как давно уже не было. Может быть это и есть счастье, за которым я гналась всю свою сознательную жизнь? Оно всегда было рядом, здесь, в том месте где я родилась, а не в блеске софитов и не в гламурной столичной жизни.

Дед шел на поправку, Игорь ждал приговора, а в саду Артёма пускала корни молодая малина, посаженная нашими заботливыми руками.

Я не знала, что будет завтра. Но впервые в жизни мне не хотелось знать. Мне было достаточно того, что сегодня я засну, чувствуя на губах не вкус пепла, а вкус надежды.

Глава 20

Артём сиял. Он ворвался в нашу кухню, где я помогала бабушке лепить пельмени, и чуть ли не подбросил меня в воздух.

— Получил! — Крикнул он, обнимая меня так крепко, что пельмени из моих рук полетели на пол. — Грант подтвердили! Государство! Теперь я могу начать строить настоящую ферму! Усадьбу, как у людей!

Бабушка, сначала испуганная такой бурей эмоций, потом расплылась в улыбке:

— Молодец, сынок! Значит, дело твое пошло!

Деда, который уже мог сидеть на веранде и наблюдать за жизнью деревни, тоже пришел посмотреть. Он строго кивнул Артёму, но в его глазах читалась настоящая гордость.

— Значит, хозяин земли нашей будешь, — прохрипел он. — Это хорошо. Земля таких любит.

Все эти дни после суда над Игорем были наполнены тихим, но уверенным движением к новой жизни. Деда выписали домой, он медленно, но верно шел на поправку. Мозоли на моих руках тоже прошли, превратившись в твердую, привычную кожу. Я больше не чувствовала себя чужой. Я была частью этого места.

Артём с головой ушел в дела. Он разрабатывал проект усадьбы, ездил в область, оформлял документы. Его жизнь набирала обороты, и в его глазах горел тот самый огонек, который я видела у него с самого начала — огонек человека, который не боится строить.

А я? Я помогала ему как могла. Честно вникала в его дела и заботы, стараясь разделить с Артемом и все тяжести выбранного им пути и его победы, которыми он мог по праву гордиться.

Наша с ним связь крепла. Мы гуляли вечерами, сидели у пруда, он рассказывал о своих планах, а я — о детстве, о том, как мечтала сбежать из этой деревни, а теперь не хочу никуда уезжать. Наша любовь была не обжигающей страстью, а тихим, глубоким течением, которое могло выдержать всё.

Встречаясь с Артемом, я не забывала и про родную семью. Один из вечеров я провела с дедом, слушая его истории о молодости, о том, как он сам строил этот дом, как они с бабушкой боролись за каждый клочок земли. Я чувствовала, как прошлое и настоящее сплетаются воедино, образуя прочную основу для будущего.

— Да, многое и разное за нашу жизнь случилось. — Вспоминал дед, сидя на крылечке дома. Я сидела рядом и баюкала в руках кружку крепкого ароматного чая. - С Надюшей мне сильно повезло. А вот с тещей нет. — Дед слегка поозирался, нет ли неподалеку бабушки, а то ненароком за хулу на ее матушку и под горячую руку попасть можно. — Так вот, я тогда в колхозе на тракторе работал. А мать ее, значит, в те дни решила вдруг дом свой продать. Взбрело что-то в голову. Куда уж она собиралась, я не знаю, но вот дом взяла и продала. А потом тут же судиться за него начала, чтобы, значит, обратно его забрать. Зачем, спрашивается, продавала тогда? Ну, только она с нами не то чтобы не советовалась никогда, разговаривала всегда неохотно. Вечно чем-то недовольна была.