Я встала. Дождь продолжал моросить. Но теперь он казался мне не прощальной песней, а началом чего-то нового. Чего-то, что требовало решительности.

Глава 30

Вещи я собрала быстро. Их было немного — пара смен одежды, ноутбук и те самые тяжелые ботинки, в которых я училась ходить по этой земле. Артём так и не вернулся в ту ночь, и тишина в пустой, пахнущей свежим деревом усадьбе стала невыносимой. Каждый угол напоминал о наших планах, о его словах, о поцелуях у камина. Теперь всё это казалось оскверненным.

Я вернулась в старый бабушкин дом. Там пахло корвалолом, ладаном и смертью. Бабушка, постаревшая за одну ночь на десять лет, сидела у окна, безучастно перебирая четки. Она не задавала вопросов. Она всё слышала — деревня разнесла новость быстрее лесного пожара.

Похороны назначили на следующий день.

Небо над кладбищем было низким и плотным, как саван. Старые сосны скрипели под порывами ветра, посыпая свежую могилу мелкой хвоей. Людей пришло немного. Те, кто верил сплетням, остались дома, брезгливо поджимая губы; те, кто любил деда, стояли поодаль, бросая на меня косые, колючие взгляды. Я чувствовала себя прокаженной. Каждое слово молитвы священника казалось мне упреком.

Артём появился, когда гроб уже начали опускать в яму.

Он стоял у самой ограды, в расстегнутой куртке, без шапки. Волосы спутались, на щеках — трехдневная щетина. Он не подошел ко мне, не взял за руку. Он смотрел в могилу так, словно хоронил там не моего деда, а свою последнюю надежду на счастье. От него за версту веяло тяжелым перегаром — Артём, который всегда презирал деревенское пьянство, теперь сам искал в нем спасения.

Поминки накрыли в доме. Традиционные блины, кисель, кутья. Мужчины сидели по одну сторону стола, женщины по другую. Тишина прерывалась только стуком ложек и негромким всхлипыванием бабушки.

Артём сел в самом конце стола. Он не ел. Он пил. Рюмка за рюмкой, почти не закусывая. Его движения были резкими, неловкими. Другие мужики, видя его состояние, помалкивали, лишь изредка переглядываясь.

Я сидела напротив, чувствуя, как внутри всё выгорает. Мне хотелось закричать: «Посмотри на меня! Это я, Арина! Та самая, которая помогала тебе на стройке, которая лечила твои ожоги!». Но я молчала. Я знала, что он видит не меня.

Перед его глазами стоял образ, нарисованный Вероникой. Элитная гостиная, запах дорогих сигарет, шелк, скользящий по телу за деньги. Для него — человека честного, прямолинейного, выросшего в системе четких моральных координат — эта правда была невыносима. Одно дело — «трудное прошлое», и совсем другое — профессия, которая в сознании любого «нормального» мужчины клеймит женщину навсегда.

Он не мог это принять. Его мужское эго, его гордость, его идеализированная любовь — всё это было раздавлено фактом моего существования в том мире.

К концу поминок Артём был уже сильно пьян, но не буянил. Он просто стал еще мрачнее. Когда гости начали расходиться, он поднялся, пошатываясь, и впервые за весь день посмотрел прямо мне в глаза.

Это был страшный взгляд. В нем была такая концентрация боли, смешанной с физической брезгливостью, что я невольно отшатнулась. Это был взгляд человека, который коснулся чего-то прекрасного и вдруг обнаружил, что оно измазано в нечистотах. Он любил меня — я видела это в том, как дрожали его губы. Но он презирал то, кем я была. И эта борьба внутри него выжигала всё живое.

Артём ничего не сказал. Он развернулся и, тяжело ступая, вышел из дома в холодную осеннюю мглу.

Я осталась стоять у немытого стола. Бабушка ушла в спальню. В доме стало тихо и страшно. Я поняла: дед унес с собой последнюю каплю безусловной любви, которая была в моей жизни. Теперь я была одна. Против деревни, против своего прошлого и против человека, который, любя меня, ненавидел саму мою суть.

Дни после похорон слились в один серый, бесконечный поток. Я жила у бабушки механически: колола дрова, носила воду, молчала. Казалось, жизнь во мне замерла, как сок в деревьях перед долгой зимой. Но тишину разорвали крики с улицы.

— Арина! Беги скорее! Тёма-то твой… с ума сошел! Полыхнет всё сейчас! —В избу ввалился запыхавшийся Николай, один из работников фермы.

Моё сердце, которое, как я думала, уже не способно чувствовать, болезненно сжалось. Я не спрашивала, что случилось. Я просто сорвалась с места.

Когда я добежала до усадьбы, в нос ударил резкий, удушливый запах бензина. Артём стоял у самого крыльца — того самого, которое мы вместе отстраивали. В одной руке у него была канистра, в другой — зажатый коробок спичек. Он едва держался на ногах, его шатало, лицо было багровым от выпитого и отчаяния.

— Всё сгорит! — Орал он в пустоту, и его голос срывался на хрип. — Всё фальшивое! Вся эта чистота… ложь! На костях и грязи построено! Не хочу… не буду в этом жить!

Мужики — Степан, Митрич и Николай — стояли поодаль, боясь подойти. Пьяный, обезумевший Артём был опасен, а спички в его дрожащих пальцах могли в любую секунду превратить мечту в погребальный костер.

— Артём! — Я вышла вперед, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отдай спички. Сейчас же.

Он медленно повернул голову. Его глаза были мутными, налитыми кровью. Увидев меня, он болезненно поморщился, словно от физической боли.

— Пришла… — прохрипел он. — Посмотреть, как я очищаю место? Уходи, Арина. Тебе здесь нечего ловить. Здесь больше нет святых. Один пепел…

— Спички, Артём, — я сделала шаг к нему. — Ты не усадьбу жжешь. Ты себя жжешь. Дед умер не для того, чтобы ты сейчас всё это прахом пустил.

— Не смей поминать его! — Взревел он, замахиваясь коробком. — Ты… ты его убила своим прошлым! И меня убила!

Я не отступила. Я подошла вплотную, чувствуя, как от него исходит тяжелый, невыносимый запах перегара. В этот момент я не видела в нем героя. Я видела слабого, раздавленного мужчину, который не справился с реальностью.

— Бей меня, если хочешь, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Но жечь дом я тебе не дам.

Я резко вырвала коробок из его ослабевших пальцев. Артём попытался толкнуть меня, но ноги подвели его, и он тяжело рухнул на колени, прямо в лужу разлитого бензина.

— Мужики, помогите! — Крикнула я.

Степан и Николай подбежали, подхватили обмякшее тело Артёма под руки. Он уже не сопротивлялся — силы внезапно покинули его, сменившись тяжелым, пьяным рыданием. Мы затащили его в дом, подняли на второй этаж и повалили на кровать в спальне.

— Мы пойдем, Арина, — прошептал Николай, отирая лоб. — Если что, зови. Тяжело парню. Не каждый такое сдюжит.

Они ушли, и в доме воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только неровным, хриплым дыханием Артёма.

Я осталась. Я не могла уйти. Я знала, что если оставлю его сейчас, он либо захлебнется собственной рвотой, либо, проснувшись, доведет начатое до конца. Я набрала таз холодной воды, нашла чистую тряпку и начала смывать грязь и копоть с его лица.

Он метался в беспамятстве, что-то бормотал, иногда выкрикивая моё имя с такой ненавистью, что у меня перехватывало дыхание. А потом затихал, и из его закрытых глаз катились слезы.

Я сидела у его кровати всю ночь. Я смотрела на человека, которого любила больше жизни, и понимала: та искра, которая была между нами, почти погасла. Вероника не просто рассказала правду — она отравила его сознание брезгливостью. Для Артёма я теперь была не женщиной, а «случаем из практики», «товаром», который он по ошибке принял за сокровище.

— Почему ты не можешь просто увидеть меня? — Шептала я в темноту, сжимая его горячую руку. — Не ту, что была в Москве. А ту, что здесь, с тобой…

К утру его дыхание выровнялось. Жар спал. Я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела, как за окном занимается холодный осенний рассвет. Я спасла его дом. Я спасла его жизнь. Но я не знала, смогу ли я когда-нибудь снова спасти его любовь.

Глава 31