— Где Серёжа? — Спохватилась я, озираясь. Материнское сердце кольнуло привычной тревогой.

— Не волнуйся, — Артём обнял меня за талию. — Я его с нашими девчонками с фермы оставил. Там Люба и Марина за него чуть ли не дерутся, нянчат вовсю. Хвостом за коляской ходят. Он там в полной безопасности, под присмотром десятка глаз.

Я облегченно выдохнула. Наши доярки и правда в Серёже души не чаяли, называли его «маленьким хозяином».

— Так вы его Серёжей назвали? — Раздался за нашими спинами хриплый голос.

Геннадий стоял в дверях, опершись о косяк. На его руке отчетливо синела наколка с волком. В его глазах вспыхнул странный, лихорадочный интерес, от которого у меня мороз по коже пробежал.

— У меня… — он облизнул сухие губы, — у меня, значит, внук есть? Настоящий внук?

В его голосе не было дедушкиной нежности. В нем прозвучал расчет. Словно он только что узнал, что у этой золотой жилы, на которую он наткнулся, есть еще один богатый пласт.

Глава 35

Прошло три дня. Три дня странного, липкого ожидания. Геннадий, вопреки моим худшим опасениям, не начал с дебошей. Напротив, он словно превратился в тень. Бабушка рассказывала, что он встает на рассвете, колет дрова на баню, занимается мелкими делами по двору, ухаживает за животными и даже копошится в небольшом бабушкином огороде. Он изо всех сил старается стать «полезным», втираясь в доверие к единственному человеку, который был готов его слушать.

Мы с Артёмом сидели на веранде нашей усадьбы. Вечер выдался прохладным, я куталась в теплый плед, глядя на огни фермы. Где-то там, в детской, спал Серёжа, и одна мысль о том, что этот человек с волчьим оскалом может подойти к его кроватке, вызывала у меня приступ тошноты.

— Он сегодня снова приходил к воротам, — негромко сказал Артём, не отрывая взгляда от горизонта. — Просил разрешения увидеть внука.

Я вздрогнула.

— И что ты?

— Сказал, что если он сделает еще хоть шаг в сторону нашего дома или попытается заговорить с няньками на прогулке — я его лично закопаю за тем самым сараем, который он так старательно чинит.

Я вздохнула, чувствуя, как узлы напряжения в плечах немного расслабляются.

— Спасибо. Я не готова, Артём. Я вообще не знаю, буду ли когда-нибудь готова назвать его частью нашей семьи.

— Он тебе не семья, Арина, — Артём повернулся ко мне и взял за руку. Его ладонь была шершавой и надежной. — Семья — это те, кто был рядом, когда было больно. Те, кто строил, а не разрушал.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором тут же встал образ деда Сергея. Я видела его большие, натруженные руки, пахнущие махоркой и опилками. Помнила, как он подбрасывал меня в воздух, когда я была маленькой, и как его суровое лицо расплывалось в улыбке, которую он берег только для меня. Это он учил меня не бояться грозы. Это он молча лечил мои разбитые коленки и мои разбитые надежды.

Для меня отцом был дед. По всем законам сердца, по каждой минуте прожитой жизни. А человек, который сейчас спал в его комнате и ходил по его земле, был просто биологической случайностью. Ошибкой молодости моей матери, за которую мы все теперь платили.

— Он пытается играть в «хорошего дедушку», — прошептала я. — Бабушка уже начала его жалеть. Говорит, что он «несчастный, заблудший человек».

— Он не заблудший, он хищник, — отрезал Артём. — Я видел таких. Они затихают перед прыжком. Ждут, когда мы расслабимся. Его помощь бабушке — это просто плата за постой. Но к Серёже я его не подпущу. Ребенок — это не разменная монета для его «искупления».

Я согласно кивнула. В глубине души я чувствовала горькую обиду за деда. Геннадий занял его комнату, пользовался его инструментами, ел за его столом. Это казалось мне осквернением памяти.

— Знаешь, что самое страшное? — Я посмотрела Артёму в глаза. — Я смотрю на него и пытаюсь найти хоть каплю сходства. Хоть что-то, что заставило бы мое сердце дрогнуть. Но там пусто. Холод и синяя краска на коже.

— И слава богу, — Артём притянул меня к себе. — В тебе нет ничего от него. Ты — внучка своего деда. А он… он просто временная помеха. Скоро ему надоест играть в примерного семьянина, и он уйдет искать легкой наживы. Такие не меняются.

Я хотела в это верить. Очень хотела. Но внутри все равно зудело нехорошее предчувствие. Геннадий слишком внимательно смотрел на наши постройки. Слишком часто задерживал взгляд на дорогих машинах, которые иногда заезжали к нам за оптовыми закупками.

Он не собирался уходить. Он только начинал осваиваться на территории, которую считал своей по праву крови.

Прошло несколько дней. Так как мы стали чаще посещать бабушку, то уже по привычке закончив вечерние дела я пошла ее навестить.

Бабушкин дом встретил меня тишиной, густой и немного давящей. Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльные стекла, падал на старый деревянный пол, выхватывая из полумрака вековые привычки — скрипучий буфет, вышитые салфетки, выцветшие фотографии на стенах. Геннадия не было. От этого стало чуть легче дышать, но общее ощущение покоя так и не вернулось.

Бабушка Надя сидела у окна, как обычно, но сегодня её руки не перебирали четки, а были сложены на коленях. Взгляд её был рассеянным, и я не сразу смогла привлечь её внимание.

— Бабуль? — Я подошла и мягко коснулась её плеча. — Ты как?

Она вздрогнула, обернулась. Глаза её были немного красными, словно она плакала, но тут же постаралась улыбнуться.

— А, Аринушка! Ты пришла. Всё хорошо, деточка, всё хорошо. Просто… задумалась.

Её попытка улыбнуться вышла натянутой. Что-то было не так. Обычно после моего прихода бабушка начинала оживать, рассказывать деревенские сплетни, расспрашивать про Сережу. А сейчас она была какой-то вялой, потухшей.

— Геннадий снова где-то гуляет? — Спросила я, стараясь говорить как можно мягче.

— Да нет, — она отвела глаза. — Помогал мне по хозяйству, потом ушел… куда-то. Говорит, к Митьке сходить нужно.

К Митьке? Митька — старый самогонщик, в чьем подвале всегда можно было найти «божественный напиток». Стало ясно, куда «помогал» Геннадий.

Я оглядела комнату. И вдруг мой взгляд зацепился за столик у трельяжа. Там лежали всякие мелочи: пудреница, старая расческа, флакончик духов. И ещё — бабушкина брошь. Серебряная, с мелким, тусклым камнем, в форме ландыша. Дедушка Сергей подарил её бабушке на их серебряную свадьбу. Не то чтобы очень дорогая, но для бабушки — настоящее сокровище, символ их долгой, счастливой жизни. Брошь всегда лежала на своём месте. А сейчас…

— Бабушка, — я подошла к столику. — Где брошь?

Она вздрогнула, как от удара.

— Брошь? Какая брошь?

— Та, дедушкина, — я старалась говорить спокойно, хотя сердце уже забилось быстрее. — Ландыш. Она всегда тут лежала.

Бабушка нервно закашлялась, отвернулась к окну.

— Да… где-то… наверное, потерялась. Затерялась, видно. Я столько всего перебирала…

— Потерялась? — Я подошла к ней и встала лицом к лицу. — Бабушка, скажи правду. Это Геннадий взял?

Её плечи опустились. Она больше не пыталась делать вид, что всё в порядке.

— Ариш… не сердись… Он… он так просил. Говорил, что надо «стартовать», что без денег ему никуда. Я… я не знала, что делать. Мне так жалко его стало… Он говорил, что это не надолго… и что скоро он все вернет.

Я отвернулась. Меня охватило такое чувство отвращения, что хотелось вырваться из этой комнаты, из этого дома, из этой ситуации. Потерялась. Затерялась. Как будто это была обычная вещь, а не символ многолетней любви.

В этот момент дверь распахнулась, и в кухню ворвался Геннадий. Он был явно нетрезв. Глаза его блестели, лицо покраснело, на груди, где ещё утром была чистая рубашка, теперь виднелось пятно от вина. В руке он сжимал несколько помятых купюр.

— Маменька! Доченька! Какие люди и без охраны. — Затянул он, протягивая мне руку, видимо, намереваясь по-свойски обнять. — Ты не обижайся на старика. Старость — не радость, да и жизнь у меня была… такая. Но теперь всё будет по-другому! Вот, деньги! На хозяйство!