— Блеск и нищета куртизанок, — прошептала я, усмехнувшись.

Вероника не была богатой наследницей в том смысле, в каком она хотела казаться. Видимо, Воронцовы держали её на коротком поводке, выдавая деньги только на «представительские расходы», или её семья давно жила в долг, поддерживая лишь фасад. Она была проектом, присланным сюда, чтобы вернуть Артёма, и этот проект трещал по швам.

Я захлопнула ноутбук и подошла к старому сундуку, где лежали мои вещи из «прошлой жизни». Я не трогала их с первого дня в деревне.

Достала темно-синее платье-футляр из тяжелого итальянского шелка. Никаких страз, никакого лишнего декора — только идеальный крой, подчеркивающий каждый изгиб тела, ставшего за эти месяцы еще более крепким и подтянутым. Достала туфли на тонкой шпильке, которые стоили больше, чем весь гардероб Вероники.

Я села перед зеркалом. Руки, привыкшие к огороду, действовали уверенно. Тонкий слой дорогой пудры скрыл легкий загар, но не стер то здоровое сияние кожи, которое дает только чистый воздух. Я подчеркнула глаза холодным графитом и нанесла помаду цвета спелой вишни — мой боевой раскрас.

Когда я встала в полный рост, из зеркала на меня посмотрела женщина, которую невозможно было запугать «грязью в лесу». Это была Арина, которая знала цену каждому слову и каждому жесту. Я выглядела не просто дорого — я выглядела породисто. Вероника на моем фоне теперь казалась бы дешевой елочной игрушкой.

Я достала из сумки диктофон — маленький, профессиональный, подарок Виктора для «записи важных совещаний». Проверила заряд. Скрыла его в складках платья.

— Пора расставлять точки, Вероничка, — сказала я своему отражению.

Я вышла из дома, стараясь не задевать подолом пыльную сухую траву. Деревня замерла. Те немногие, кто видел меня в этот момент, буквально открывали рты. Я шла по пыльной дороге на шпильках так, словно это была красная дорожка Каннского фестиваля.

У дома Зинки я остановилась. В окнах горел свет. Я знала, что Артём уже уехал на дальний пастбищный участок и вернется не скоро. Самое время для женского разговора.

Я постучала в дверь — не робко, а властно, по-хозяйски. Зинка открыла, увидела меня и едва не выронила полотенце.

— Ариша… мать честная… Ты куда это так? Свадьба, что ль?

— Нет, Зина. У нас с гостьей серьезный разговор. Она у себя?

— У себя… лежит, болезная, ноги бинтует, — прошептала Зинка, пятясь назад и пропуская меня внутрь.

Я прошла в комнату, которую снимала Вероника. Запах дорогих, но фальшивых духов ударил в нос. Вероника лежала на кровати с книгой в руках, картинно вытянув ножку. Увидев меня, она сначала нахмурилась, не узнав меня. А потом её глаза округлились. Она медленно села, лихорадочно оценивая мой вид. Её уверенность начала таять на глазах — она узнала этот стиль. Стиль настоящих денег и настоящей власти.

— Ну что, «лесная нимфа», — сказала я, проходя в центр комнаты и не дожидаясь приглашения сесть. — Давай поговорим о том, сколько стоят твои побрякушки и сколько тебе пообещали Воронцовы за этот цирк. Поговорим фактами.

Вероника сглотнула, пытаясь вернуть маску презрения, но её пальцы, вцепившиеся в одеяло, заметно дрожали.

Она замерла на мгновение, а потом её лицо исказилось в фальшивом смешке. Она медленно поднялась с кровати, стараясь держаться так же надменно, как и я.

— «Фактами»? — она картинно повела плечом. — Какими фактами, Арина? Ты перегрелась на своём огороде? Посмотри на себя — ты же выглядишь как… как дешевая пародия на саму себя полгода назад.

Я не шелохнулась. Мой взгляд был прикован к её шее.

— Красивое колье, Вероника. Van Cleef, коллекция Alhambra? Только вот беда — у оригинала застёжка имеет гравировку с серийным номером, а у твоей реплики — просто штамп. Хорошая копия, «три А», но всё же… копия. Как и твоя сумка. Как и вся твоя жизнь.

Вероника побледнела. Она машинально коснулась колье, и её глаза наполнились колючей, ядовитой злобой. Маска «лесной нимфы» окончательно сползла, обнажая хищный оскал.

— И что с того? — Прошипела она, делая шаг ко мне. — Думаешь, здесь кто-то отличит оригинал от копии? В этой дыре, где люди слаще моркови ничего не видели? Артёму плевать на мои сумки, он видит во мне свою прошлую жизнь. Блестящую, дорогую, ту, от которой он так глупо пытается сбежать.

— Ты приехала сюда по приказу его родителей, — спокойно продолжала я, чувствуя, как диктофон в складках платья ловит каждое её слово. — Они пообещали тебе место в семье, если вернёшь блудного сына?

Вероника расхохоталась. В этом смехе не было ни капли той мелодичности, которой она очаровывала Артёма в лесу. Это был сухой, неприятный звук.

— Родители? Эти напыщенные индюки Воронцовы? Да мне плевать на их планы! — Она вскинула подбородок. — Они думают, что используют меня, чтобы вернуть своего «идеалиста». Но я играю в свою игру, детка. Артём — мой единственный билет обратно в ту жизнь, которой я заслуживаю. Моя семья на грани банкротства, отец заложил дом, мама в долгах у всех ювелиров Москвы. Если я не выйду за Воронцова, я закончу на панели или в захудалом офисе.

Она начала мерить комнату шагами, её несло. Когда такая женщина, как Вероника, чувствует превосходство, она теряет бдительность.

— Ты думаешь, мне нравится эта вонь? Этот навоз? Эти тупые рожи местных жителей? — Она обвела комнату пренебрежительным жестом. — Меня тошнит от каждого вздоха здесь! Но я дотерплю. Я заставлю его вернуться. А если он упрётся… что ж, у меня есть безотказный план.

Она подошла ко мне почти вплотную. Её дыхание, пахнущее дорогим вином (видимо, из заначки в чемодане), коснулось моего лица.

— Артём — благородный дурак. Он рыцарь. А рыцари никогда не бросают женщин в беде. Особенно если эта беда — беременность.

Я заставила себя не вздрогнуть.

— Ты хочешь привязать его ребёнком?

— Хочу? Я это сделаю! — Вероника торжествующе улыбнулась. — Несколько ночей «утешения» после моих очередных «приступов» в лесу, немного удачи — и вуаля. Он женится на мне, даже если будет ненавидеть. Он никогда не оставит своего наследника гнить в этой глуши. А как только мы подпишем брачный контракт и я получу доступ к его счетам — прощай, деревня!

Она наклонилась к моему уху, и её голос стал ледяным шёпотом:

— А ребёнок… господи, Арина, не будь наивной. Дети — это проблема нянек. Я сдам его в лучший частный сад в Швейцарии, как только он научится ходить. Мне не нужен «наследник фермы», мне нужны деньги Воронцовых. И ты мне в этом не помешаешь. Ты — просто эпизод. Грязный, пыльный эпизод в его жизни.

Я смотрела в её глаза и видела бездну. В ней не было ни любви к Артёму, ни капли сострадания к будущему существу, которое она собиралась использовать как заложника. Это была чистая, концентрированная жадность.

— Ты чудовище, Вероника, — тихо сказала я.

— Я — реалистка, — она отстранилась, поправляя волосы. — И я победила. Артём сейчас там, на пастбище, думает о «несчастной лесной девочке». А ты стоишь здесь в своём старом платье и пытаешься меня судить. Уходи, Арина. Твоё время вышло.

Я ничего не ответила.

Я молча развернулась и вышла из комнаты, чувствуя на спине её самодовольный взгляд.

Выйдя на улицу, я вдохнула прохладный воздух. Мои руки дрожали, но не от страха — от брезгливости. Я достала телефон и выключила запись. Пять минут тридцать две секунды. Пять минут, которые разрушат жизнь Вероники и спасут Артёма.

Я не побежала к нему сразу. Я знала: такой удар нужно наносить в правильный момент. Сейчас он был на взводе, он сочувствовал ей. Мне нужно было дождаться вечера. Вечера, когда маски окончательно упадут.

Я шла по деревне, и моё синее платье уже не казалось мне боевым доспехом. Оно казалось саваном для той жизни, которую я когда-то считала желанной. Вероника показала мне, кем я могла бы стать, если бы не этот навоз, не этот лес и не этот суровый, честный человек, который сейчас строил наше будущее.

Глава 28