Когда дверь в мою комнату скрипнула, я инстинктивно сжалась, натягивая одеяло до самых глаз. Сердце забилось в панике — я ждала Игоря, его тяжёлых шагов и запаха табака. Но вместо этого в комнате разлился аромат луговых трав и свежего дерева.

— Это я, Арина. Не бойся, — голос Артёма был тихим, как шелест листвы. — Я не причиню тебе вреда.

Я медленно опустила одеяло. Он стоял у окна, не приближаясь к кровати, словно чувствовал мои невидимые границы. В его глазах не было похоти или брезгливости. Только глубокое, спокойное сочувствие.

Он пододвинул стул, сел поодаль и начал заваривать чай прямо здесь, в моей кружке, заливая травы кипятком из термоса. Его руки действовали как отлаженный механизм, повторяя давно знакомое движение.

— Пей. Это липа и зверобой на меду. На ноги поставит быстрее любых уколов, — он протянул мне кружку. — Я этому у старого лесника научился. Мы с ним частенько вот такие чаи гоняем. Он много всяких полезностей знает, вот и меня кое-чему научил. А тут, видишь, пригодилась наука.

Я сделала глоток. Тепло медленно потекло по венам, разжижая тот ледяной ком, что застрял в груди после встречи с Игорем. Мне ощутимо стало легче. Только вот не знаю, от травяного настоя мне полегчало или это присутствие Артёма так на меня благотворно действует.

— Почему вы помогаете мне? — Спросила я, глядя на пар над кружкой. — Я ведь для вас… чужая. Из того мира, который вы бросили.

Артём усмехнулся и посмотрел в окно на бескрайние поля.

— Я ведь тоже здесь чужой, Арина. Был им целый год. Знаете, я ведь инженер-агроном по образованию. В городе мне пророчили кресло в министерстве или, на худой конец, в крупном холдинге. Родители в обморок падали, когда я сказал, что уезжаю «в грязь». Кричали, что я дурак, что угроблю жизнь, что там только пьяницы и разруха. В меня не верили там.

Он замолчал, перебирая пальцами край скатерти. Было видно, что слова давались ему не так чтобы легко. У меня создалось впечатление, что об этих вещах он вообще говорит впервые в жизни с кем-либо, а не просто рассуждает сам с собою.

— А когда приехал сюда — в меня не верили здесь. Местные смотрели как на шпиона или на сумасшедшего. «Городской приехал нас учить?» — говорили за спиной. Палки в колёса вставляли, трактор портили, землю не давали. Каждый день я отвоевывал себе право здесь просто быть. Не командовать, не властвовать, а просто работать. Как обычный, нормальный человек.

Я смотрела на его профиль — четкий, мужественный, закаленный не в спортзалах, а в борьбе за свою мечту. Не про таких ли говорят у классиков — соль земли?

— И как вы справились? — Прошептала я. Мне стало действительно интересно, каково это, преодолевать трудности, когда весь мир против тебя.

— Просто не сдавался. С одного поля собрал один урожай, со второго другой… помог одному забор подправить, другому технику починил. Стал своим не потому, что силу показал, а потому что не сломался. Теперь вот… большая часть деревни со мной здоровается первая. Доказал. Это только начало, конечно, но я чувствую — я на своем месте. Как будто бы винтик в каком-нибудь двигателе — встал на место.

Он повернулся ко мне и впервые за всё время коснулся моей руки. Его ладонь была теплой, сухой и такой надежной, что мне захотелось прижаться к ней щекой. Вдохнуть аромат его кожи, пропитанной соляркой и сеном. Куда уж там, до ароматов Шанель.

— Вы тоже на своем месте, Арина. Просто ваше место сейчас — здесь, в этой тишине. Не слушайте тех, кто говорит, что вы «кукла» или «обложка». Вы — та, кто выжила. А это значит, в вас силы больше, чем во всей этой деревне вместе взятой.

Внутри меня, где-то под пеплом выжженной души, вдруг робко дернулась маленькая искорка. Надежда. Она была еще совсем слабой, пугливой, но она была. И эту надежду внушил мне человек, к которому я некоторое время назад и на пушечный выстрел бы не подошла, морща жутко чувствительный носик.

Артём не спрашивал, что случилось в машине Игоря. Он не требовал признаний. Он просто сидел рядом и верил в меня так, как никто никогда не верил. Не в мою красоту, не в мой статус «любовницы политика», а в меня саму — в израненную девушку, которая просто хочет жить.

— Спасибо, Артём, — сказала я, и в моих глазах впервые за долгое время блеснули слезы. Но это были не слезы отчаяния.

Он протянул руку и смахнул одну слезинку с моей щеки. От этого мне еще больше захотелось плакать. Броситься как в омут в его объятья и выплакать все, что во мне накопилось за последнее время. Да и не только за последнее. За все время. Но я удержалась. Просто каким-то чудесным образом удержалась. Достаточно того, что он видит меня слабой и разбитой. Не хочу выглядеть в его глазах в состоянии еще хуже, чем сейчас.

— Поправляйся. — Он вдруг опять перешел на ты. И на этот раз окончательно. — Завтра я приду снова. Проверим, как подействовал мед, — он поднялся, поправил одеяло у моих ног и вышел.

Я смотрела на пустую чашку. В комнате всё еще пахло травами. И Артёмом.

Я поняла: мир не закончился на Игоре. За пределами его власти, за пределами «золотых клеток» Москвы, были такие люди, как Артём. Люди, которые строят, а не ломают. И ради того, чтобы еще хоть раз увидеть его улыбку, я была готова встать. Я была готова сражаться за свое отвоеванное место под этим небом. Он показал мне путь.

В эту ночь я спала спокойно. Мне не снились белые стены. Мне снилось бескрайнее поле клубники, которую мы сажаем вместе с Артёмом, и солнце, которое больше не обжигает, а согревает.

Глава 13

Прошло полторы недели. Лихорадка отступила, оставив после себя странную, звенящую чистоту в мыслях. Мозоли на ладонях загрубели, превратившись в защитную броню, а мышцы привыкли к ежедневной монотонной работе. Теперь, выходя во двор на рассвете, я больше не чувствовала себя изгнанницей. Я чувствовала себя дома.

И работа, и раннее пробуждение давались мне легко. Мне даже не приходилось себя заставлять проснуться вовремя. Я по привычке ставила будильник, а сама, повинуясь внутреннему хронометру просыпалась чуть раньше, чем пропиликает телефон.

— Ариша, подсоби-ка с огурцами, — позвала бабушка из теплицы.

Она сидела на низкой скамеечке, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь мутный пластик, подсвечивали её серебряные волосы. Я присела рядом. Мы работали молча, наполняя корзины пупырчатыми, пахнущими свежестью овощами.

— А помнишь, — вдруг тихо сказала она, улыбнувшись своим мыслям, — как тебе пять лет было? Ты тогда за дедом хвостиком ходила, всё просила «свою грядку». Он тебе выделил пятачок у забора, так ты там одни ромашки посадила. Сказала: «Буду гадать, когда вырасту, кто меня замуж возьмет».

Я невольно улыбнулась. Образ маленькой девочки с ромашками казался чем-то из параллельной реальности, но в то же время он был моим единственным настоящим «я».

— Дед тогда ворчал, мол, лучше бы лук посадила, — продолжила бабушка, — а сам каждое утро твою грядку поливал, пока ты спала. Любил он тебя всегда, Арина. Сильнее всех на свете. Просто простить не мог, что ты… ну, что ты уехала и про нас забыла…

— Я не забыла, баб Надь, — я коснулась её сухой, узловатой руки. — Я просто затерялась.

— Слава Богу, что ты нашлась. — Ответила мне бабушка, заглянув в глаза. — Только больше не бросай нас. Дед больше этого не выдержит…

Дед. Дедушка. Он всегда мне казался человеком, высеченным из куска скалы. Что бы ни случилось, какие бы перемены не грянули, он всегда был монолитом, способным перестоять любую бурю. Он рано лишился родителей. Голод. Затем война. Он остался один, но при этом не сломался. Он прошел через огонь и воду. Нашел своей счастье с бабушкой. Жили, нарожали детей.

А потом как будто кто проклятие наслал. Один за одним все шесть детей умерли. Трое от болезней. Один сын утонул в реке. Другой, спившись в молодости, сгорел в собственном доме, оставив не потушенным окурок. Оставалась последняя, самая младшая дочь. Радость и опора. Да вот только принесла она однажды, что называется в подоле, ребенка, а сама после родов сгорела в лихорадке. Так и не узнали, кто был отцом маленькой чудесной девочки. Ей даже отчество в честь деда, а не в честь отца дали — Сергеевна.