Страх в его голосе был пробуждением. Откровением. Именно тогда я понял, что месть, — это именно то, что мне нужно. Наркотик, что успокоит меня. То, что мне всегда будет мало.

У меня уже были предположения, кто был с ним в машине той ночью, но мне нужно было убедиться. Марк утверждал в полицейских отчетах, что был дома один, а не со своей девушкой, когда она врезалась в нас, хотя его видели с ней на вечеринке менее чем за час до аварии. Он говорил, что ничего не знает о ДТП, которое забрало жизнь моего брата и едва не забрало мою. И которое, предположительно, забрало и жизнь водителя, когда она скрылась с места, оставила нас умирать, но врезалась неподалеку, а машина сорвалась со скалы в море.

Но Марк был там. Сидел на пассажирском сиденье, а двое мужчин — на заднем. Я помню их силуэты и лица, расплывчатые вдали, когда они вышли из машины и спорили, оставаться на месте или скрыться.

Им потребовались считанные секунды, чтобы решить бежать, пока водитель вернулась в машину и рванула с места с визгом шин. Единственное, что я помню из тех кратких мгновений, прежде чем боль поглотила мое сознание, — это невидящие глаза моего брата, смотрящие на меня, пока я кричал его имя.

Мой взгляд переходит с фотографии Марка на противоположную страницу альбома.

«Тревор Фишер», — наконец признался Марк после всего нескольких ударов. «И Дилан Джейкобс. Он работает в тату-салоне «Инстинкт» в Грейвуде».

Я скрутил его руки и привязал к стулу. Помню, как он опустил взгляд на свое предплечье, когда произносил это. Когда я вывернул его кожу, надпись была еще четкой, края зажили, но были ясными. Татуировке было около года или двух.

Memento mori.

«Дай угадаю», — сказал я тогда, отпуская его руку. «У Дилана и Тревора такие же татуировки, да?»

«Д-да».

«Хорошо». Я отвернулся к столу с инструментами, которые жаждали крови. «Мне понадобится трофей».

Я делаю глубокий вдох и моргаю, отгоняя воспоминания, возвращаясь в свою комнату в отеле. Смотрю на нож, который лежит на тумбочке, его лезвие острое, как и в тот день, когда я использовал его для своего первого трофея. Моего первого правосудия. А затем опускаю взгляд на кусочек тонкой кожи, с неровными краями, прикрепленный к странице.

Memento mori.

Помни, что ты умрешь.

ОРИЕНТИР

~

ХАРПЕР

Я захожу в кофейню «Затонувший корабль» с сумкой через плечо, внимательно осматривая все вокруг в поисках чего-то необычного. Здесь, как обычно, одни и те же посетители. Трое Робертсов — Боб, Бобби и Берт, которые проводят в кафе больше времени, чем на своей работе по заделке выбоин, появляющихся каждую весну. Бариста Мэддисон, старательная и тихая девочка-подросток, которая работает за стойкой все лето на полную ставку. Алекс, парень на год старше нее, с пышной шевелюрой и бесшабашным отношением к жизни. Мэддисон в него по уши влюблена, и, несмотря на несколько попыток подстроить их график, когда хозяин кафе занят своим другим рестораном, у меня никак не получается их свести. Я встаю в очередь и стараюсь не смотреть на него с презрением. Уверена, что только его полная невнимательность мешает этим двоим быть вместе.

Окинув последним взглядом посетителей, я подхожу к прилавку.

— Что приготовить, Харпер? — спрашивает Мэддисон, одаривая меня милой застенчивой улыбкой и беря бумажный стаканчик. Она уже знает, что я закажу американо, и начинает вводить заказ в кассе.

— Как обычно, пожалуйста, — отвечаю я, роясь в своей небольшой сумке в поисках кошелька. Я вздрагиваю, когда кончики пальцев не нащупывают его. — Черт. Я забыла кошелек.

— Ничего страшного, потом занесешь.

— Нет-нет, у меня где-то должна быть наличка, — достаю из сумки завернутый в фольгу кусочек ноги Брайса и наконец нахожу смятую десятку, которую передаю через прилавок с извинениями. Мэддисон открывает кассу, чтобы дать сдачу, а я осматриваю тарталетки, пирожные и глазированные пончики. Я заслужила небольшое угощение после напряженного утра. Непросто выследить и убить человека, а потом разрезать его на части — и все это до обеда. Может, взять булочку с кори…

— Что порекомендуете? — спрашивает мужчина позади меня. Его голос мягкий, соблазнительный, с легким южным акцентом. Его тон более притягателен, чем любое лакомство за стеклянной витриной. Я оборачиваюсь. И этот голос, каким бы восхитительным он ни был, не идет ни в какое сравнение с тем, как он выглядит.

Он настолько высокий, что я сразу замечаю разницу в росте между нами — редкое явление, ведь мой рост почти что метр семьдесят семь. Он проводит рукой по волосам, и это выглядит как-то непристойно. И он это знает. Я вижу это по его кривой усмешке, по тому, как его губы приподнимаются в уголке, показывая идеальные зубы. Когда его рука опускается, волосы ложатся на место, будто он физически неспособен выглядеть хоть как-то неидеально. Даже когда растрепан. Особенно когда растрепан. В густых каштановых прядях, едва касающихся скул, горят медовые блики — такой оттенок бывает только у тех, кто проводит много времени на солнце. Он притягателен. И чертовски… опасен.

Я сглатываю, пытаясь собраться с мыслями, и его взгляд опускается к моему горлу. Зеленые глаза загораются сдержанным весельем. Необычное коричневое пятнышко в нижней части левой радужки резко контрастирует с более светлыми оттенками.

— Зависит от того, чего вам хочется, — говорю я, стараясь казаться невозмутимой. — Сладкого или соленого?

Он слегка улыбается, и на его загорелых, слегка веснушчатых щеках появляются ямочки.

— Не уверен. А что вы выбрали? — сначала я не понимаю, к чему он клонит, пока он не кивает на фольгу, которую я сжимаю в руке. — Что это у вас?

— Э-э… — клянусь, я лишь моргнула, но этот миг растянулся на тысячу лет, пока мой мозг лихорадочно перебирал все пункты меню, в итоге выдав единственное слово, которое смог извлечь. — Мясной.

— Мясной…?

— Фарш… — мямлю я. Парень наклоняет голову. Мое горло сжимается от сухого сглатывания. — Фарш… шары. То есть… фрикадельки. Сэндвич с фрикадельками. Типа того.

Наши взгляды одновременно опускаются на фольгу в моей руке. Обертка едва ли десять сантиметров в длину и пять сантиметров в ширину. Когда наши глаза снова встречаются, я не могу сдержать гримасу смущения. Хотя он отвечает вежливой улыбкой, в ней сквозит что-то похожее на жалость.

— Пожалуй, я поем что-нибудь другое, — говорит он.

— Может, с индейкой, — выдавливаю я, пока Мэдисон передает сэндвич через витрину клиенту передо мной.

Сэндвич чертовски огромный, и пергаментная бумага с трудом его сдерживает. Он раза в три больше того куска в фольге, который я стараюсь незаметно задвинуть за сумку у бедра. Какого черта я наплела? Ладно, я же не могла сказать: «Ах, это раздробленная большеберцовая кость одного придурка». Но все же, я могла бы придумать что-то получше, правда? Во всем виноват этот незнакомец. Его глаза. Эти необычные зеленые глаза с редкой полоской коричневого, цвета, которые, кажется, оживают, когда он забавляется. Прям как сейчас.

Его ухмылка дразнящая.

— Значит, не шары. Понял.

Я фыркаю. В прямом смысле.

А потом умираю. Не в прямом, но хотелось бы.

Мужчина усмехается, словно мое хрюканье было чертовски очаровательным. Я отворачиваюсь, чтобы положить сдачу в банку для чаевых и кость Брайса обратно в сумку. Клянусь, моя кожа горит. По спине ползет противный пот. Но когда я снова встречаюсь с ним взглядом, мужчина просто улыбается. Откидывается немного назад. Изучает мое лицо, и в его глазах какая-то теплота.