Как тот тип в пабе «Буй и Маяк» в прошлом году, что припер Сельму Дейтон к стене у туалетов. Я была там. Слышала, как она сказала ему «нет». Когда я повернула за угол из бара, он пытался поцеловать ее и запустить руку под ее блузку. Мерзавец.

Дробилка.

Или тот, кто напился и обдолбался, врезался в забор на ферме Дейла Линдена, а потом принялся гонять по полю его лошадей. Те, конечно, запаниковали. Одна упала и сломала ногу. Дейлу пришлось ее пристрелить. Хотя он и вызвал копов, шериф Йейтс был слишком ленив, чтобы сделать что-то большее, чем составить протокол. Как обычно.

Дробилка.

Или мужчина, чью отрезанную руку я сейчас держу. Мистер Брайс Махони. Я видела его в бакалее «Кантри Карнаж», он пытался сфотографировать женщин под юбками. Когда я стащила его бумажник и пробила имя, выяснилось, что его уже уличали в том же преступлении в двух других штатах. И все же он тут расхаживал по Карнажу, будто это его собственная территория, едва скрывая, что снова занимается тем же дерьмом.

Определенно дробилка.

Я тихонько напеваю, разглядывая его ладонь. Кожа бледная, словно восковая имитация настоящей. Она холодная. Тяжелее, чем я ожидала, особенно с такими короткими пальцами. Я переворачиваю отрезанную руку и провожу пальцем по сети вен. Всего несколько часов назад по ним текла жизнь. Он знал их узор. Наверное, мог бы рассказать, как получил этот маленький неровный шрам на костяшке. Уверена, у него была история и о тех швах, что оставили на коже точки рубцовой ткани. Может, я должна чувствовать вину за то, что отняла у него эти воспоминания.

— Но не чувствую, — говорю я, бросая его руку в приемный бункер синего измельчителя. Куки Монстр служит мне верным инструментом уже для двенадцатого туриста, включая мистера Махони. И он всегда голоден. Прямо как я.

Звук дробилки опускается на несколько тонов ниже, перемалывая плоть и кости, разбрызгивая их на брезент, который я расстелила рядом с клумбой.

Может, когда-то давно я бы почувствовала раскаяние. Но я оставила ту себя позади, когда четыре года назад приехала в Кейп Карнаж. Когда начала новую жизнь. Когда поклялась скрыть свое прошлое и защитить это убежище тайн.

И я не позволю никому, вроде гребаного Брайса Махони, разрушить мой город.

Окидываю взглядом свой сад. Сейчас то самое переходное время года — уже не весна, но еще и не лето. Расцвели лишь нарциссы, тюльпаны и подснежники. И все же туристы уже начали съезжаться. Они фрахтуют рыбацкие лодки. Арендуют снаряжение и заказывают туры к затонувшему кораблю «HMS³ Карнаж», в честь которого назван наш город, и к другим многочисленным кораблекрушениям у скалистого побережья. Они осматривают музей. Изучают арт-галереи и милый причудливый центр города. Преодолевают сто пятьдесят две ступеньки к маяку Кейп Карнажа. Отправляются на местные винокурни и виноградники, чтобы продегустировать виски и вина.

Возможно, здесь странно. Порой даже жутковато. Но для меня это рай.

В нашем маленьком городке всего несколько тысяч постоянных жителей, включая меня. Когда разгар сезона туристов достигнет пика с фестивалем «Вкус ужаса» в конце лета, нас будет значительно меньше. И я понимаю это, правда понимаю. С таким названием, как Кейп Карнаж, логично, что город хочет использовать свое необычное имя и историю, чтобы привлечь отдыхающих. За эти короткие, драгоценные летние месяцы мы заработаем столько, чтобы прожить зиму, когда никто не приезжает. Поэтому я очень серьезно отношусь к своей роли в поддержании красоты города. Так же, как и к обеспечению его безопасности.

Я возвращаю внимание к окровавленному пластиковому брезенту у своих ног. Лучшее я оставила напоследок — голень Брайса Махони. На восковой коже под густыми волосами красуется дешевая татуировка с изображением форели. Просто уродливая рыба, скрывающая плоский шрам. Я морщу нос, а затем толкаю его ногу в бункер, готовясь к тому глубокому чувству умиротворения, которое неизбежно накроет меня, когда машина поглотит каждый дюйм плоти и кости.

Только вот этого не происходит.

Дробилка издает оглушительный визг и скрежет. Я инстинктивно поднимаю руки, прикрывая голову. Запах горелой резины бьет в ноздри. Это атака на мои чувства. Оглушительно, едко и непонятно. Мне требуется мгновение, чтобы сообразить, что нужно двигаться. Я ударяю по аварийному выключателю на крыле машины, чтобы остановить вал отбора мощности, но не раньше, чем раздается взрыв такой силы, что у меня звенит в ушах.

Глушу двигатель и в шоке смотрю на дробилку.

— Господи, Куки, что за херня? — шиплю я. Дыхание сбивается в легких. Я смотрю на Куки Монстра, словно измельчитель лично меня обидел. Но когда наконец открываю панели и добираюсь до лезвий, выясняется, что проблема была вовсе не в измельчителе. Проблема — это гребаный Брайс, насмехающийся надо мной из загробного мира. Я вытаскиваю его изуродованную ногу из машины. Кость раздроблена, половина отсутствует. Другая половина приварена к титановой пластине хирургическими винтами. Часть хвоста форели все еще цела на разорванной коже. Я явно недооценила шрам, скрытый под черным, серым и зеленым цветами татуировки. Мне и в голову не пришло, что у этого козла под уродливой форелью могут быть металлические пластины, и я знаю, что эта досадная ошибка будет пожирать мои мысли до скончания гребаного века.

Я бросаю ногу в пластиковый пакет и тяжело вздыхаю.

— Ублюдок.

Чтобы не размышлять о самодовольной ухмылке Брайса с того света, я бреду в сарай за запасными болтами и инструментами. На то, чтобы извлечь сломанные детали и заменить их, уходит почти полчаса. Ножи повреждены, но пока сойдут и такие. С помощью топорика я отсекаю кость Брайса выше титановой пластины, очищаю ее от плоти, затем снова завожу мотор и отправляю остаток ноги в бункер. На этот раз все идет по плану. Но я все еще не оправилась от почти случившейся катастрофы с поврежденным Куки Монстром, поэтому не испытываю особого умиротворения, наблюдая, как последние останки тела Брайса Махони разлетаются по брезенту.

Когда из изогнутого раструба больше не вылетает ничего, я выключаю устройство. Стоя на коленях у получившейся кучи, слышу знакомое карканье, привлекающее мое внимание к дереву у садовой калитки. Я смотрю на черную тень, скрытую в ветвях.

— Ням-ням. Еды, — требует ворон.

— Минуточку, — говорю я.

Но ворон лишь каркает и повторяет свою просьбу, и голос его — почти точная копия моего собственного. Оказывается, если выкормить вороненка-сироту, с помощью кусочков свежего мяса его легко научить говорить. Единственный недостаток — они очень настойчивы, когда видят что-то желанное.

— Да погоди ты. Успокойся, а то чаек приманишь.

Рукой в перчатке я зачерпываю часть перемолотой массы и несу ее к кормушке — черной платформе с готическими колоннами, поддерживающими остроконечную крышу. Я сделала ее специально для Морфея, который спрыгивает на каменную стену, окружающую сад, чтобы следить за моими движениями. Его смоляные перья отливают черным, индиго и глубоким лесным зеленым цветом. Я выкладываю измельченные плоть и кости на платформу. Не успеваю отойти и на два шага, как Морфей приземляется на кормушку и с головой окунает клюв в месиво. В этом есть гармония. Паршивая личность кормит дикое создание. Завершенность этого круга приносит мне мгновение покоя.

Я оборачиваюсь к куче, которая когда-то была Брайсом Махони, и поднимаю лопату, оставленную возле брезента. Один за другим я вываливаю комки грязи и обломки костей в ямы, выкопанные в садовой грядке, делая паузы, чтобы посадить цветы, которым еще не время цвести. Рододендроны. Ирисы. Георгины. Лилии. Вскоре тела как не бывало — оно погребено среди молодых растений. Оно будет питать их, так же как питало Морфея. Так же как питает и нечто во мне — то, что становится все голоднее с каждым новым сезоном. То, что никогда не насыщается.

Я убираю беспорядок. Складываю инструменты. Обрабатываю измельчитель для древесины спреем «Piss-Off!⁴» — просто предполагаю, что он сработает и против крови, ведь однажды он отбелил мою садовую пластиковую мебель, когда я использовала его, чтобы вывести запах мочи соседского кота Дага. Заношу в дом оставшийся кусок ноги Брайса, заворачиваю в фольгу и кладу в холодильник, а потом поднимаюсь наверх. Лишь когда вода в душе нагревается, я наконец смотрю на свое отражение в зеркале. На лице у меня размазаны кровь и грязь. В волосах кусочки Брайса, поблескивающие среди темных прядей. Я выгляжу безумной. Совсем как в тот день, когда я сбежала из того дома ужасов, где стервятники наблюдали за мной с дерева. Мои глаза были дикими, а сердце разбито. Возможно, сейчас я более уравновешенная, чем раньше, меньше терзаемая страхом и острой болью утраты, но в моем отражении все равно есть что-то безрассудное. Как будто я могу сорваться с места в любой момент и умчаться в любые уголки мира, не оглядываясь назад.