Но я все еще хочу этого так же сильно, как и справедливости. Я хочу ее.

И я, черт возьми, понятия не имею, о чем она думает.

Она по-прежнему повернута ко мне спиной, прижимает лоб к руке, и пытается отдышаться. Я пытаюсь придумать, как заговорить, и тут из коридора доносится звук. Стиральная машина. Это вторжение реальности, которое развевает облако похоти.

Медленно выхожу из нее, завороженный видом своего блестящего члена, скользящего по ее набухшей розовой плоти, за которым тянутся световые дорожки.

— Оставайся здесь, — говорю я, смотря, как капли спермы собираются у входа и стекают по бедрам. — Сейчас вернусь.

Она не отвечает. Я оставляю ее, перекладываю одежду в сушилку, потом направляюсь в ванную за теплой мочалкой и полотенцем, чтобы вытереть ее. Второй раз я отвлекаюсь на свое отражение. Я не узнаю этого человека. Человека, которым больше не движет жажда мести, пусть даже это длится всего мгновение. Человека, чьи цели скрыты в тумане. Этот момент кажется таким далеким от той катастрофы, что привела меня сюда. Может быть, я хочу посмотреть, куда приведет меня дорога, когда туман рассеется, вдруг это место окажется совсем не таким, как я ожидал.

Я еще раз осматриваю себя и возвращаюсь в гостиную. Но Харпер уже нет. Ее халат больше не валяется на полу. Мой аккуратно лежит на спинке дивана рядом с одеялом, полотенцем и двумя подушками. На журнальном столике стоит стакан воды и упаковка ибупрофена.

Сверху доносится скрип, и по звуку я понимаю, что он исходит из ее спальни.

Долго стою голый посреди комнаты, а теплая мочалка в моей руке постепенно остывает. Я не знаю, чего ожидал после всего произошедшего, но точно не этого.

В конце концов я надеваю халат и сажусь в кресло, разглядывая геометрические узоры на полу. Возможно, действие грибов начинает ослабевать, потому что странным кажется только это. Яркие огни исчезли, звуки больше не превращаются в цвета перед глазами.

Долгое время я не двигаюсь, пока сигнал сушилки не вырывает меня из грез. Я пытаюсь заново пережить каждый момент этой ночи с Харпер — от того, как ее глаза закрылись, когда я коснулся ее лица и сказал, что она красивая, до момента, когда я вышел из нее, оставляя следы на ее бедрах.

Глубоко вздохнув, иду к прачечной и складываю одежду. Свою кладу на кресло, а затем, с ее одеждой в руках, замираю у подножия лестницы. Не успев передумать, я бесшумно поднимаюсь по ступенькам и оказываюсь на втором этаже.

Дверь ее спальни приоткрыта, сквозь щель льется свет. Сначала я думаю, что она не спит, но это не так. Ее глубокое, ровное дыхание разливается по коридору. Как в ту ночь, когда я убил Джейка, она спит не с одной, а с двумя включенными лампами. Это кажется странным — не просто ночник, чтобы осветить путь, если вдруг проснется, а две большие лампы. Ее жизнь буквально окружена тьмой, и, проскальзывая в комнату, я не могу понять, почему она боится спать без света.

Я стою на пороге спальни Харпер и наблюдаю, как поднимается и опускается ее грудь под лоскутным одеялом. Всего несколько недель назад я многое мог бы сделать в этот момент.

А теперь я чувствую, что не должен вторгаться в ее личное пространство без приглашения. Каждый шаг ближе к ней подсказывает мне остановиться. Не стоит класть ее сложенную одежду на комод или останавливаться у кровати, нависая над ее спящей фигурой, словно призрак. Не нужно опускаться на колени, приближая лицо так близко, что я чувствую мятный запах зубной пасты в ее дыхании, или поднимать руку, чтобы убрать прядь влажных волос с ее шеи. Определенно не стоит целовать ее в щеку. Но я бессилен, как море перед луной. Меня притягивает ее гравитационное поле, несмотря на темную пропасть между нами.

Я касаюсь губами ее кожи так нежно, что она не шевелится, не просыпается. Но когда я отстраняюсь, Харпер словно светится изнутри.

ГАРПУН

~

НОЛАН

Свет, пробивающийся сквозь щель между занавесками, бьет по лицу, словно пощечина.

— Боже, как хреново.

Я потягиваюсь, тело ноет после плохого сна на диване, который слишком короткий для моего роста метр-девяносто. Локоть ноет, колено пульсирует, а при попытке повернуть голову налево, чтобы взглянуть на часы, шею пронзает боль. Уже почти половина одиннадцатого утра. Обычно я просыпаюсь в шесть. Но, видимо, так бывает, когда кто-то угощает тебя грибами, и ты не можешь прийти в себя до четырех утра.

Со стоном я сажусь и оглядываюсь вокруг.

— Харпер?

Ответа нет.

Я смотрю в сторону кухни. Окно открыто, но снаружи не слышно ни звука, ни намека на ее присутствие. Запаха кофе тоже нет, хотя я замечаю одноразовый стаканчик рядом с красным чайником, коробкой чая «Эрл Грей» и моими ключами от машины.

— Харпер… — повторяю я громче, надеясь, что она услышит меня снаружи. Сначала меня встречает тишина. А затем — шорох перьев.

Ворон садится на подоконник, держа в клюве что-то блестящее. Он кладет находку рядом с лапой, и его карканье заглушает металлический звон, когда предмет скатывается с узкого карниза в раковину.

— Птица-убийца, — произносит он, подражая голосу Харпер, и подходит к стеклянной банке на полке. Бросает на меня взгляд и начинает клевать крышку. — Ням-ням.

— Я даже кофе не выпил, — возражаю я.

— Убийца.

— Ладно, — я сползаю с дивана, поправляя халат на теле. Воспоминания о прошлой ночи проносятся в голове, пока я завязываю пояс из махровой ткани на талии. Мой член встает при мысли о том, чтобы снова погрузиться в лоно Харпер. Господи. Не могу поверить, что мы это сделали. Это была безумно глупая, импульсивная, нелепая идея. Раз уж находился в ее коттедже, надо было обыскать дом в поисках альбома и оружия, а не фантазировать о множестве, множестве способов, которыми я хотел бы трахнуть ее еще раз. — Вот и убей меня, — говорю я птице, подходя к окну. Он взлетает и садится на садовый столик, с интересом наблюдая за мной. — Потому что вчера вечером я сделал кое-что глупое и, судя по всему, заслуживаю смерти.

Я достаю из банки горсть вяленого мяса — по крайней мере, я надеюсь, что это именно оно — и бросаю на камни патио. Ворон радостно каркает, взлетая. Включаю чайник, и пока он закипает, я разглядываю браслет, который оставил пернатый. Это серебряное украшение с толстыми звеньями и гравировкой в центре. На нем простым шрифтом выведено «ОАБК». Не представляю, где ворон мог найти эту вещь и кому она принадлежит. Я держу браслет в руке, пока жду, когда закипит вода. Заварив чай и оставив его настаиваться на столешнице, я беру свою одежду и иду в ванную переодеваться.

Только я успеваю одеться, как издалека доносится прерывистый звук отбойного молотка. Звук идет со стороны холма, где стоит поместье. Я подхожу к ванне на когтистых ножках и открываю матовое окошко. Сквозь густые заросли рододендронов я едва различаю Харпер — она склонилась над каким-то самодельным гоночным автомобилем. Она откладывает инструмент и несколько раз толкает машину вперед-назад. Кажется, результат ее удовлетворяет. Харпер накрывает транспортное средство чехлом и замирает, глядя на него сверху вниз.

С такого расстояния я не могу разглядеть выражение ее лица. Невозможно понять, кусает ли она нижнюю губу, как делает, когда волнуется, или хмурит брови от гнева, или ее штормовые глаза блестят, как бывает, когда она пытается сдержать улыбку. Но я все равно вижу, что внутри нее бушует конфликт. Она поворачивается и делает несколько шагов в сторону коттеджа. Затем резко останавливается. Разворачивается и идет в направлении поместья. Снова останавливается. Поворачивается к коттеджу и топает ногой. Я едва сдерживаю улыбку, видя ее растерянность. Она качает головой и, в последний раз повернувшись к особняку, уходит прочь, исчезая из виду.