Артур смотрит на меня, словно ища поддержки, прежде чем пожать руку Нолана.

Свет приглушается. Двое мужчин усаживаются по обе стороны от меня. Включается прожектор. Играет музыка — духовые инструменты вплетаются в мелодию, которая просачивается сквозь приглушенные шепоты, тихие покашливания и шорох одежды.

В темноте рука Нолана находит мою. Он не оборачивается, чтобы увидеть, как по моей щеке скатывается слеза. Но сжимает мою руку так, будто знает об этом. Я закрываю глаза. И почти вижу, как в моем сердце мерцает огонек. Его прикосновение — словно маяк в ночи.

Занавесы отодвигаются в стороны, открывая сцену.

И тогда начинается настоящее представление.

БАЛЛАСТ

~

ХАРПЕР

Нолан держит меня за руку всю первую половину «Красавицы и Чудовища». Когда представление набирает обороты в стиле Кейп Карнажа — с брызгами искусственной крови — и слезы перестают катиться по моим щекам, его большой палец начинает выписывать нежные круги на моей коже, почти зажившей после ожога. Это машинальное движение, словно такое прикосновение настолько естественно для него, что стало второй натурой.

Я даже могу представить нас парой, уютно сидящей в темноте. Что, если бы это было настоящее свидание? Пошли бы мы потом поужинать? Разговаривали бы и смеялись, как обычные люди? Я так долго не позволяла себе предаваться этим сладким мечтам о жизни с кем-то, что даже не осознавала, как сильно скучала по ним. Пустота в груди болит иначе, не так, как когда я думаю об Адаме и о том, что его у меня забрали. Я знаю, что скучаю по нему. Знаю, что одинока. Но именно в этот момент, когда теплая рука Нолана обхватывает мою, я понимаю правду о том, чем занималась последние четыре года. Кажется, я начинаю осознавать истинное влияние травмы, от которой пыталась спрятаться. Я была так сосредоточена на том, чтобы пережить свое горе, что забыла жить.

Приятно испытывать жажду чего-то нового, а не тоску по утраченному.

Когда свет загорается в антракте, Нолан последний раз сжимает мою руку, прежде чем отпустить. Я поворачиваюсь к нему, пытаясь стряхнуть ощущение, будто проснулась после долгого сна.

— Я принесу попкорн, — уверено говорит он. — Что-нибудь еще хочешь?

Во рту внезапно пересыхает. Мне удается выдавить из себя слово, но оно звучит хрипло:

— Фрикадельки.

Нолан смеется. Я уже и забыла, как это звучит. Он так редко смеется по-настоящему. Этот смех глубокий и теплый. Его лицо озаряется, появляются эти убийственные ямочки, и, боже мой, он настолько красив, что у меня глаза болят.

— Не уверен, что здесь есть фрикадельки.

— Тогда подойдут глазные яблоки, — я слабо улыбаюсь, когда он поднимает бровь в немом вопросе. — У них есть коктейль с мармеладом в виде глазных яблок. Принеси мне такой, пожалуйста.

Кивнув, он спрашивает у Артура, который уже доел шоколад и почти прикончил мой попкорн, а затем направляется к буфету. Я не могу не наблюдать за ним. Его хладнокровная властность, хищная грация… Он двигается так, будто смертоносность заложена в его ДНК. Почему он всегда выглядит так идеально? Будь то рабочая одежда, в которой мы отправляемся на ночные приключения, или эта угольно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами и черные брюки, подчеркивающие его фигуру — он всегда красивый. И дело не только во внешности. А в чем-то под этой оболочкой. В том, как он замечает мельчайшие детали. В его спокойном, расчетливом авторитете, который скрывается под маской харизмы, которую он надевает только когда хочет. Я единственная в мире, кто точно знает, кто он на самом деле. И это опьяняет.

Я знаю, что должна быть осторожна с Ноланом Роудсом. Но не могу забыть, как Нолан смотрел на меня в тот день, когда я убила Макмиллана. Казалось, что отчаяние и тревога прорвались на поверхность, и он не мог их сдержать.

«Потому что ты упорно веришь в то, во что хочешь, несмотря на все доказательства обратного, которые у тебя перед глазами», — сказал он.

— Ты держалась за руку с этим человеком, — говорит Артур, пугая меня до чертиков, хотя он все это время сидел рядом. Я была слишком погружена в размышления о сексуальной заднице Нолана и его загадочной привлекательности серийного убийцы, чтобы обращать внимание на окружение.

Боже. Мне правда нужно выпить.

— Точнее говоря, это он держал меня за руку, — отвечаю я, словно подросток, пытающийся преуменьшить свою первую влюбленность перед отцом. Трудно не чувствовать себя так, когда Артур смотрит на меня пристальным взглядом.

— Хочешь, я отрежу ему руки?

Я фыркаю, пытаясь скрыть румянец, который пылает на щеках.

— Господи, Артур. Нет.

— Так и думал, — ворчит он своим самым брюзгливым тоном. Я качаю головой и снова оглядываю места позади себя в поисках Сэма. Убедившись, что поблизости нет никаких признаков его присутствия, обхватываю себя руками и глубже усаживаюсь в кресло. — Итак. Кто он, этот человек, чья рука держала твою так же крепко, как и твоя держала его?

Румянец никак не хочет сходить с лица.

— Его зовут Нолан, — отвечаю я, на случай если он снова забыл. — Он турист.

Артур издает низкое, недовольное урчание. Он не любит туристов, хотя, как и все жители Кейп Карнажа, понимает, насколько они необходимы для процветающей экономики города. Но вместе с туристами приходят проблемы, а для человека, который провел всю свою взрослую жизнь заботясь о нашем странном маленьком городке, существует врожденное подозрение к приезжим, от которого он никогда не избавится.

— Он хорошо к тебе относится? — наконец спрашивает он.

Этот простой вопрос словно разрушает все мои мысли. Ответ должен быть легким.

«Нет», — хочу сказать я. «Он приехал сюда, чтобы убить меня, медленно и мучительно. Отрезать куски от моего тела и приклеить их в свой проклятый альбом с трофеями». Но в то же время — «да».

Я знаю, что он помогает мне ради собственной выгоды, но кажется, что дело не только в этом. Лопата, спрей от медведей, горячий шоколад — хотя он пытается представить эти вещи как практичные предметы, полезные для него самого, он наблюдает за мной так, будто надеется, что я буду счастлива, когда он их дарит.

То, как он смотрит на меня, кажется настоящим, несмотря на все мои попытки убедить себя, что это часть его игры. Боль в его глазах в тот день… Я не думаю, что это можно подделать. Даже то, как он держал меня за руку сегодня вечером. Если бы он действительно хотел, чтобы я страдала, если бы он так сильно меня ненавидел, стал бы он предлагать такое простое, но значимое утешение?

— Я не знаю, — говорю я, не уверенная, отвечаю ли на вопрос Артура или продолжаю свои мысли. — Мне хотелось бы надеяться, что да.

— Это не слишком обнадеживающий ответ.

— Это лучший ответ, что у меня есть.

— Разумно, — бормочет Артур, прежде чем его внимание переключается. — В наши дни трудно судить о характере человека.

Я не знаю, говорит ли он о своем ухудшающемся здоровье, об общем состоянии мира или о том и другом.

— Было бы полезно иметь руководство. Какие-нибудь критерии.