Но я твердо решила этого не делать. Здесь мое самое безопасное место. Наткнуться на Кейп Карнаж после тщетных попыток убежать от своего горя было все равно что обнаружить магический портал в страну, где я могла стать кем угодно. Может, это не совсем новое начало, но максимально близкое, на что я могла надеяться. Теперь это мой дом. И я здесь нужна.

Я наклоняюсь ближе к зеркалу, приближаясь к своему отражению, пока от моего дыхания не запотевает стекло. Откидываю челку с бледной кожи лба. Тонкая полоска блондинистых волос, переходящих в темно-коричневый, почти черный. Светлые корни отрастают. Иногда кажется, будто мое тело борется с тем, кем я решила стать.

Прикусывая нижнюю губу, я перевожу взгляд на телефон на столике и захожу в свой фейковый аккаунт в личные сообщения форума «Ищейки» — это сообщество любителей-криминалистов, за которым я иногда присматриваю. Именно эта группа была самой активной в попытках найти меня, когда я только исчезла, и до сих пор мое имя иногда всплывает на их сайте. Я открываю ветку, где идут основные обсуждения, и пролистываю последние сообщения. Там болтают о застывшем деле из штата Вашингтон, о серийном убийце, которого убили в Луизиане, о нескольких пропавших без вести. Но в потоке сообщений за последние дни я не нахожу ничего конкретного или тревожного. Уж точно ничего, что упоминало бы мое проклятое прошлое. Даже такие истории, как моя, со временем просто забываются. Исчезнуть легче, когда у тебя не осталось семьи, которая хранила бы о тебе память.

С облегченным вздохом я делаю заметку в телефоне купить краску для волос, прежде чем отложить его и зайти в душ.

Чуть позже полудня я выхожу из коттеджа на южной окраине обширной усадьбы. С исковерканной костью Брайса в сумке я направляюсь к Поместью Ланкастер — внушительному каменному зданию, что отбрасывает тень многовекового богатства на весь Кейп Карнаж. Но даже более устрашающим, чем сам дом, является мужчина, который в нем обитает. Мой любимый человек в этом городке. Мой лучший друг.

Я одна из всего двух людей, кто может просто так войти в его дом.

Когда я вхожу в фойе, меня никто не встречает. По жилам пробегает холодок страха. Обычно здесь звучит постоянный шум, который словно согревает суровые каменные стены: классическая музыка, старые фильмы или негромкий ропот Артура, разговаривающего самим с собой. Но тишина — редкость.

— Артур… — зову я, входя в парадную гостиную. Ответа нет. Я хмурюсь и направляюсь к библиотеке, где он обычно проводит время, читая у камина, даже в теплую погоду. — Артур… Я пришла приготовить тебе обед…

Только начинаю проходить мимо коридора, ведущего к кухне, когда Артур выскакивает из-за статуи с ножом, зажатым между зубов, — немалый подвиг для восьмидесятилетнего старика с ходунками.

— Господи Иисусе, Артур...

Он восстанавливает равновесие, затем хватает рукоять и замахивается на меня оружием.

— Кто ты такая?

— Это я. Харпер.

Он подкатывает на шаг ближе на ходунках и машет лезвием в угрожающем жесте.

— Если пришла меня обокрасть, я тебя зарежу...

— Я не воровка. Я — Харпер. Твоя садовница. Живу в коттедже, — на мои слова по его морщинистому лицу пробегает мимолетная тень замешательства. — Я пришла приготовить тебе обед. Как делаю это каждый день.

— Обед?..

— Как насчет твоего любимого сэндвича? Пастрома на ржаном хлебе. Ты голоден?

Артур моргает, его густые седые брови ползут вверх, туман в глазах, кажется, немного рассеивается, и он опускает нож. Крошечный осколок моего сердца падает вместе с лезвием. Я протягиваю руку, а он смотрит на нее, словно читает тайны, скрытые в линиях моей ладони.

— Харпер, — наконец произносит он, кладя рукоять ножа мне на ладонь. — Конечно. Я подумал, что ты воровка, — когда я сомнительно поднимаю бровь, его глаза сужаются. — Сюда кто-то приходит и ворует у меня.

Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, беру его под руку и направляю на кухню.

— С чего ты взял?

— У меня пропали туфли.

— Кто-то украл твои туфли?

— Да.

— Но зачем…?

— Это «Стефано Ричи», — ворчит он, словно мне должно быть это очевидно.

— И кто-то захотел их забрать, потому что…?

— Потому что это «Стефано Ричи», — закатывает он глаза, будто я самая большая зануда на свете. — Они восхитительны.

— Ладно, — говорю я, когда мы заходим на кухню, и усаживаю его в уголке стола для завтрака. Устроив его, я кладу сумку на мраморную столешницу и мою руки. — Значит, кто-то украл твои поношенные, но восхитительные дедовские туфли. Но на случай, если никто не вламывался ради твоих прекрасных туфель, я потом поищу их — вдруг ты их просто положил не туда. Что-то еще?

— Моя сахарница от «Сваровски».

Я смотрю на него, не моргая.

— Сахарница. Кто-то украл твою сахарницу.

— Это дорогая вещь.

— Дорогая как из «Ломбарда Поли» или дорогая, как с международного черного рынка сахарниц?

Артур хмуро смотрит на меня, но я знаю, как ему нравится, когда его дразнят. Именно поэтому мы подружились.

Когда я приехала в Карнаж четыре года назад, я не испугалась его ворчливого нрава и внушительного состояния, и его это очень радовало.

— Поли не отличит «Вассили» от дешевой подделки, неотесанное ты создание.

— Я не поняла ни слова из того, что ты сейчас сказал.

— Стулья, ради всего святого, Харпер.

— Только не легендарные стулья «Вассили», — прикладываю тыльную сторону ладони ко лбу. — Я в ужасе.

— Кажется, ты обещала мне пастрому.

— Точно, — слегка кланяюсь и направляюсь к холодильнику, открывая дверцу, чтобы найти пастрому и проволоне. Но нахожу не только мясо и сыр. Не поворачиваясь, спрашиваю: — Та самая суперособенная сахарница… Она зеленая?

— Да. С кристаллом Сваровски на крышке.

Я поднимаю крышку сахарницы, стоящей на полке холодильника на уровне глаз, и вздыхаю.

— Ну… типа… такая? — поворачиваюсь к Артуру с сахарницей в руке. Мгновенная вспышка удивления в его глазах быстро сменяется недовольным взглядом, будто во всем виновата сама сахарница.

— Я не клал ее туда, — заявляет он. И хотя я могла бы возразить, что никто не приходит в его дом, чтобы украсть его обувь или спрятать сахарницу там, где он не сможет ее найти, я молчу. Это только расстроит его, потому что он просто не помнит. Как однажды в ближайшем будущем он не будет помнить и меня.

Он подтягивает к себе газету, теребя уголок страницы, и долго смотрит на меня, прежде чем наконец опустить взгляд. Раньше он никогда так не делал — не теребил вещи, не разглядывал меня так, будто не может понять меня. С тех пор как я приехала в Кейп Карнаж, он был единственным человеком, который по-настоящему понимал меня. Но теперь между нами словно вырастают стены — те, что мы воздвигаем, чтобы сохранить того человека, которым он все еще хочет быть. И, возможно, это самое тяжелое — наблюдать, как он медленно угасает.

Я прочищаю горло и достаю телефон из заднего кармана, набирая сообщение.

— Спорим, Лукас случайно поставил твою сахарницу в холодильник. Сейчас напишу ему.

| Я подставляю тебя под осуждающий автобус твоего же деда.

— Да. Спасибо. Он не должен так поступать, — говорит Артур, недовольно прищелкивая языком. — Это, наверное, Лукас. Скажи ему, чтобы в следующий раз относился к моим вещам с большим вниманием.

Мой телефон вибрирует.

| Черт возьми, Харпер. Один из перегонных кубов только что взорвался. Я понятия не имею, что, черт возьми, делаю. Не хочу, чтобы меня еще и задавил осуждающий автобус.

| Слишком поздно. Это сделает его счастливым. Тебя переедет дедовский автобус осуждения. Просто лежи там и смирись.

| Пошла в жопу.

— Кажется, Лукас в последнее время немного рассеян, — говорю я, покусывая губу, чтобы скрыть ухмылку, пока предвкушение победы в нашем саботаже сладостно звенит в крови.