— Ты права. Лукас в последние дни витает в облаках. Скажи ему, чтобы он прочистил водостоки. Свежий воздух ему не помешает.

| Автобус Осуждения говорит, чтобы ты пошел подышать свежим воздухом на высоте с водостоками.

| Но я боюсь высоты.

| Знаешь, на днях сработала сигнализация в септике. Я собиралась вызвать кого-нибудь, но могу предложить это вместо водостоков.

| Скажи ему, что буду в среду.

| Я правда тебя ненавижу.

— Готово. Лукас заедет в среду, — ухмыляюсь, убираю телефон в карман и снова мою руки под тяжестью острого, оценивающего взгляда Артура. Почти сразу следует его одобрительное хмыканье. — Как дела на винокурне? Он тебя в курс дела ставит?

Если бы возрождение винокурни «Ланкастер» происходило два года назад, Артур бы сходу перечислил мне все, что идет хорошо, и все, что идет наперекосяк. Но сейчас он медлит. Он барабанит пальцами по вишневому столу.

— Все в порядке, — наконец говорит он, возвращаясь к газете. И я улыбаюсь, потому что, хоть и знаю, что это не так, не хочу, чтобы он переживал о чем-то. Вроде сахарниц в холодильнике. Или вора туфель, что крадется по дому, пока он спит.

— Рада это слышать.

Я заканчиваю делать сэндвич для Артура. Он просит включить музыку на фон: оперу Моцарта «Дон Жуан». Ничто так не задает настроение для обеда после находки заблудившейся украшенной сахарницы, как история о сверхъестественной статуе, одолевшей высокомерного дворянина.

Но мне ли жаловаться? Это доставляет ему радость. И несмотря на язвительные слова, что так часто срываются с его языка, он хороший человек… Наверное. По крайней мере, одинокий. Поэтому я сижу с ним, пока он ест. Мы говорим о городке. О туристах, которые начинают приезжать. Он вспоминает давние времена — те, что болезнь Альцгеймера пока позволяет помнить лучше, чем недавние события, которые ему с трудом даются. Он рассказывает мне о Кейп Карнаже, каким городок был раньше, в те времена, когда это было глухое место. До гастрономических фестивалей, экскурсий к затонувшим кораблям и ночных прогулок в костюмах привидений. До свежевыкрашенной отделки на викторианских домах и караоке в пабе «Буй и Маяк».

Он рассказывает о городке, где горе было не просто наследием, а самой что ни на есть реальностью — таким же осязаемым, как туман, что скрывает скалы, таящиеся среди волн в ожидании, чтобы разрушить корпуса кораблей и забрать жизни. Когда Артур был молод, жизнь в изолированной рыбацкой деревушке вроде Кейп Карнаж, зависящей от коварных вод северного побережья штата Мэн, никогда не была легкой. Смерть могла таиться в одном шторме, одной подводной скале или одной суровой зиме. Это был не тот город, что теперь знаю я, хотя отголосок того прошлого все еще живет в памятниках погибшим кораблям, воздвигнутых на вершине мыса. Но когда он рассказывает мне истории о Кейп Карнаже, я чувствую, что стала их хранителем. Словно он хочет, чтобы я сохранила воспоминания, которые, как он знает, ускользают.

Когда Артур заканчивает трапезу, я даю ему лекарства, мою посуду и усаживаю его в библиотеке. Хотя у меня урчит живот и начинает гудеть голова от нехватки кофеина, я остаюсь с Артуром, пока он не засыпает в своем любимом кресле с книгой на коленях.

С последней горько-сладкой улыбкой, обращенной к старику, я покидаю поместье и выхожу на улицы Кейп Карнажа.

Моего города.

ЯКОРЬ

~

НОЛАН

Ветер несет соленый запах и песчаную пыль с моря. Я делаю глубокий вдох. Мы всегда думаем, что запах океана освежает, очищает. Для человечества в этом есть своя правда. Мы говорим, что он дарит нам покой, хотя на самом деле это запах смерти и разложения.

Уголок моих губ приподнимается в улыбке, когда я смотрю на воду. И это правда — я действительно чувствую прилив сил от запаха смерти.

И не могу дождаться, когда появлюсь в Кейп Карнаже со своей местью.

Иду к багажнику арендованной машины и беру свои сумки. Бросив последний взгляд на океан, поднимаюсь по ступенькам гостиницы «Кейпсайд». Колено затекло после долгой поездки. Локоть тоже. Когда я наклоняю голову из стороны в сторону, позвонки хрустят, щелкают и трещат. Мысленно настраиваюсь на первый день.

Во-первых, нужно заселиться в отель. Во-вторых, прогуляться, чтобы размяться. Может, поесть сэндвич. В-третьих, начать охоту на ту стерву, чтобы устроить ей медленную и мучительную смерть, какую она и заслуживает за невыносимые страдания, боль, пытки и унижения, что мне пришлось перенести. В-четвертых, джакузи.

Моя ухмылка становится шире, когда я вхожу в лобби.

Каждый год в годовщину аварии, в которой погиб мой брат и в которой чуть не погиб я сам, я забираю еще одну жизнь. Она — главный приз моих ежегодных экспедиций во имя справедливости. Мой самый желанный трофей.

Это будет чертовски потрясающий отпуск.

За стойкой никого нет, когда я опускаю сумку на малиновый ковер, но из затемненной комнаты слева, за прилавком, доносится тихое похрапывание. Я прочищаю горло, но ничего не происходит. Храп продолжается.

— Простите, — говорю я, но ответа нет.

Тогда я замечаю табличку в рамке рядом с маленьким медным колокольчиком.

«ЗВОНИТЕ В КОЛОКОЛЬЧИК, ИЛИ Я БУДУ ПРОДОЛЖАТЬ ХРАПЕТЬ», — написано на ней крупными буквами. А ниже, более мелким шрифтом: «Я не шучу. Звоните, или вы не получите ключи».

Я звоню в колокольчик.

В темноте раздается фырканье, а затем:

— Да иду я. Придержите коней.

Из комнаты слышатся шаркающие шаги. Невысокая пожилая женщина подходит к стойке регистрации, дыша на линзы очков, чтобы протереть их о расшитый фартук. Ее облако белых волос покачивается при каждом скользящем шаге, а улыбка прорезает борозды на смуглой коже. Когда она наконец останавливается у стойки, она надевает очки, а затем затуманенными глазами изучает черты моего лица. Все она делает слишком медленно. Моргает. Вздыхает. Прочищает горло. Громко сглатывает. И наконец:

— Заселяетесь?

— Да, — говорю я, протягивая через стойку водительские права и кредитную карту. — Я бронировал на имя Нолана Роудса.

Женщина берет карточки искривленными пальцами и кладет их рядом, открывая книгу в кожаном переплете.