— Добро пожаловать в Кейп Карнаж, — говорит она, перелистывая страницы. — Я Ирэн.

— Приятно познакомиться, Ирэн… — отвечаю я, хотя Ирэн не особо реагирует на мои слова. Она начинает повторять мое имя, водя пальцем по бухгалтерской книге. Наклоняется ближе к книге, ближе и ближе. Потом берет увеличительное стекло и нависает над ней почти вплотную.

— Нолан Роудс, — произносит она с ноткой триумфа, найдя мою фамилию. — Выезд пятнадцатого июля. Комната сто семнадцать.

— Та самая, с джакузи, верно?

— Именно так, — подтверждает она, поворачиваясь к доске на задней стене, где с медных крючков свисают ключи. — Приехали отдохнуть?

— Так точно, мэм.

— Хотите посмотреть на Карнаж?

Я прикрываю фырканье покашливанием.

— Что-то в этом роде, мэм.

— Вода все еще довольно холодная, но прозрачная. Уолли сдает гидрокостюмы, если у вас нет своего. Уолли вы найдете в центре водных видов спорта у пристани. Идите по дороге Харборсайд вдоль утеса, а затем следуйте указателям, не пропустите, — говорит она, указывая в общем направлении к морю.

Я помню карту города как свои пять пальцев, и она явно указывает не туда, но я просто киваю. Довольная, она протягивает мне ключ.

— Завтрак подается ежедневно с шести до десяти в столовой. В вашем номере есть небольшая кухня, но в городе тоже есть неплохие заведения, — она протягивает мне брошюру через стойку, затем пробивает мою кредитку, объявляя, что сделала мне скидку вне сезона, потому что я ей «пришелся по нраву», что бы, черт возьми, это ни значило. Я просто забираю свои карточки с парой вежливых слов благодарности, хватаю сумки и направляюсь по коридору к своему номеру.

Несмотря на то, что отелем управляет старушка, помещение излучает аутентичную, утонченную, вневременную атмосферу. Мой номер — это просторный люкс со стенами бледно-голубого цвета, мебелью из красного дерева и французскими дверями, выходящими к морю. Есть небольшая терраса с забором для уединения и джакузи, которое булькает под крышкой. Я недолго стою снаружи, глядя на скалы, затем возвращаюсь в номер, останавливаюсь перед кроватью, широко раскидываю руки и плюхаюсь на пышное стеганое одеяло.

Рукоять ножа, пристегнутого к моему поясу, больно упирается в ребро — напоминание о том, какой восхитительный отдых меня ждет. Я кое-как отвоевал себе целых чертовых шесть недель отпуска. Что, между прочим, не так-то просто, когда работаешь в Поисково-спасательной службе. Я столько раз представлял эту поездку за последние четыре года. И вот я наконец здесь, на пороге того, что так долго искал. Того, что поддерживало меня в самые темные времена: месть.

Я вытаскиваю лезвие из ножен и поворачиваю его, проверяя остроту большим пальцем. Когда оно царапает кожу и появляется капелька крови, я улыбаюсь.

— Теперь ты от меня не спрячешься. Больше нет.

Кладу нож на тумбочку, поднимаюсь и иду к сумкам, чтобы достать пластырь, прежде чем начать распаковываться. Раскладываю свежую одежду. Дорожную косметичку. Ноутбук и зарядку. И затем, в последний раз окинув комнату взглядом — словно кто-то посторонний мог за мной следить, — я извлекаю самую ценную вещь.

Мой альбом с вырезками.

Перелистываю на первую страницу. Я не из тех парней, на кого посмотришь и подумаешь: «Ага, он увлекается скрапбукингом». Но когда проводишь два месяца в больнице, поглощенный горем, болью и жаждой мести, иногда приобретаешь новые хобби. Первые страницы вышли немного хаотичными. Фотографии, приклеенные неровно, с пузырями воздуха под ними и волнами на краях. Из-за дрожащей руки. Но чем дальше, тем работа становится аккуратнее. Фото моих первых шагов, когда заново учился ходить в реабилитационном центре: я стою с ходунками рядом с сестрой и родителями. Помню, что сказал в тот день мой отец, со слезами на уставших глазах: «Мы гордимся тобой, сынок. На всем свете нет никого упорнее Нолана Роудса».

Возможно, это было немного преувеличено, но он хороший отец, и это именно то, что говорят хорошие отцы, когда их сын выживает после аварии. И в его словах есть доля правды насчет упорности — ее у меня очень много. Просто не в том смысле, в каком он имел в виду.

Большинство людей, наверное, скажут вам, что нужно найти свет во тьме, чтобы оправиться от таких страданий, какие перенес я. От меня ждали, что я ухвачусь за позитивные мысли, которые помогут мне двигаться вперед после аварии, перевернувшей всю мою жизнь. Например, принять то, что я не могу изменить. Освободиться от боли и гнева. Выздороветь. Простить.

Но сама мысль о том, чтобы кого-то простить, была мне отвратительна.

Я поступил иначе. Не надежда и позитив заставили меня отказаться от обезболивающих, заново научиться есть самостоятельно или преодолеть унижение от того, что меня моют и одевают чужие люди. Не они помогли мне пережить утрату.

Я не нашел света в пропасти боли.

Вместо этого я отыскал в себе самую глубокую, самую беспросветную пустоту. Место, где человек, которым я когда-то был, растворился и родился новый.

С какой стати я должен прощать тех четверых, кто был в машине той ночью, за то, что они врезались в нас и бросили меня умирать медленной, мучительной смертью в одиночестве и темноте? Я должен простить их за смерть брата, которого они у меня отняли?

— Билли, — я прижимаю руку к груди, где до сих пор саднит каждый раз, когда я произношу его имя вслух. Я почти перестал это делать. Каждый раз, когда имя брата срывается с моих губ, первым возникает не память о нашем детстве. Не звук его беззаботного смеха. Не образ его улыбки, который я помню.

А его невидящие глаза, устремленные в мои. Багровые ручейки, стекающие из его рта и собирающиеся в лужу на асфальте. Тихий хрип, вырывающийся из его приоткрытых губ. Всего лишь последний выдох в прохладную ночь.

Нет, я никогда их не прощу.

Так что я цепляюсь за тьму. Лелею ее. Отдаю ей всю свою горечь. Всю свою ненависть. А она, в свою очередь, лелеет меня.

Она дает мне цель. Силу. Цель, к которой нужно стремиться. Миссию, за которую стоит бороться.

Я переворачиваю страницу альбома.

Марк Бомон.

Его лицо не просто вклеено на страницу моего альбома. Оно отпечаталось в моей памяти, навсегда выжжено шрамом на моем сознании. Так же ярко, как тепло летнего бриза, как последний луч вечернего солнца, как запах хвои на крутой тропе, что вела от пляжа у скал Калверт в Мэриленде. Я помню, как хрустели иголки под ботинками, когда мы с Билли поднимались к дороге. Это были выходные четвертого июля. Короткий отпуск, чтобы повидаться с моим младшим братом. Он переехал в Балтимор несколькими месяцами ранее, и я так сильно по нему скучал. Помню, как подумал, как же хорошо снова слышать его смех, идти, перекинув руку ему через плечо. Он говорил про пиво, когда мы уже начали переходить дорогу, чтобы вернуться в лагерь.

Но мы так до него и не дошли. Машина на полной скорости вылетела из-за крутого поворота и сбила нас обоих.

И этот момент — самый яркий из всех. Я до сих пор помню шок на лице Марка Бомонта с пассажирского сиденья. До сих пор слышу визг шин в мгновение до ослепляющей боли. До сих пор слышу крик брата, когда он звал меня по имени — последний звук, который он издал.

У меня ушли месяцы на восстановление после травм. И еще несколько — чтобы вернуть себе силы. Я проводил каждую свободную минуту, осваивая новые навыки, учась охотиться на другую добычу. И в первую годовщину аварии, Марк Бомонт стал первым человеком, за кем я пришел.

«Назови мне имена двух парней, которые были с тобой в машине».

Это эхо воспоминания. Я сижу в своем номере в «Кейпсайд», но перед глазами ужас на лице Марка. Провожу онемевшим пальцем по его фотографии. Я до сих пор слышу его приглушенные мольбы, когда закрываю глаза. Помню удовлетворение, которое почувствовал, отрывая скотч от его рта.

«Назови их имена, и я, возможно, позволю тебе жить».

«Я не знаю, о чем ты! Пожалуйста, пожалуйста, отпусти меня!»