— Блять, я не об этом говорю!

— Ты сам сказал, что ненавидишь меня! Два дня назад, когда трахал меня, помнишь?

— Ты сама попросила трахнуть тебя так, будто я ненавижу…

— Вот в чем разница между нами. Ты и правда меня ненавидишь.

Я моргаю, сбитый с толку ее словами. Судя по потрясенному выражению лица, которое она пытается скрыть, Харпер тоже не ожидала этих слов.

— Это не так.

— Я тебе не верю, Нолан.

— Тогда, похоже, мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, верно? — рычу я, наступая на нее и глядя сверху вниз. — Потому что ты упорно веришь в то, во что хочешь, несмотря на все доказательства обратного, которые у тебя перед глазами!

Она сокращает оставшееся расстояние, оставляя между нами лишь тонкую полоску воздуха.

— Именно так и поступил бы враг. Использовал бы собственные слова противника против него. И уж точно не сказал бы «спасибо за спасение жизни».

На краткий миг ее взгляд опускается на мои губы. Она так близко, что ее грудь касается моей при каждом тяжелом вдохе. Я хочу наброситься на нее, завладеть этими пухлыми губами. Завладеть ею целиком. Но она отталкивает меня с презрительным фырканьем, останавливается рядом с мертвым мужчиной и, надавив ботинком на затылок, вытаскивает топор из его шеи.

Когда топор наконец поддается, она закидывает его на плечо и, бросив последний язвительный взгляд, уходит прочь.

— Пожалуйста, всегда пожалуйста! — кричит она, дойдя до садовых ворот. Показав средний палец через плечо, она исчезает из виду.

Образ ленты, покачивающейся в ее хвостике, и крови, капающей с топора и оставляющей алые пятна на ее майке, еще долго преследует меня после того, как хлопает задняя дверь коттеджа.

Я перевожу взгляд на тело на земле, когда ворон спускается со стены сада, чтобы оценить свой обед.

— Красивая птица-убийца, — произносит он.

Но в ушах у меня звучит только голос Харпер.

ТРОС

~

ХАРПЕР

Я провожу руками по своей юбке, которая напоминает стиль викторианской эпохи, несмотря на то, что подол заканчивается чуть ниже колен. Черно-белые полоски на ней выглядят необычно и эксцентрично — идеально для сегодняшнего праздника.

В сочетании с черным топом с короткими рукавами, черными колготками и винтажными каблуками-оксфордами из темно-красного бархата я выгляжу чертовски мило. А когда завязываю красную ленту на хвостик — еще милее.

Жаль только, что Нолан видит меня исключительно в грязной или окровавленной одежде…

Нет, не жаль. Это глупо.

Или нет?

Мне кажется, самое глупое, что я могла бы сделать, — это довериться — по-настоящему довериться, а не просто сказать: «У меня твоя книга, и ты сделаешь то, что я хочу», — человеку, который прямо заявил, что готов обыскать самые глубины ада, чтобы найти меня. Из всех женщин в мире я не могу быть той, кто просто сдастся и скажет: «Возьми меня сейчас, Папочка-убийца».

Ни за что. Не после всего, через что я прошла.

Я глубоко вздыхаю, закрываю глаза и поворачиваю голову из стороны в сторону. Напряжение в шее нарастало так долго, что кажется, будто она вот-вот не выдержит. Разум говорит мне — нельзя этого делать. Но сердце помнит боль в его глазах, когда я сказала, что не верю, будто он способен заботиться о чем-то, кроме вещей, которые Лукас спрятал для меня. Тогда это выглядело искренне.

Но внешность может быть настолько обманчива, что становится опасной.

Я отхожу от зеркала во весь рост и открываю верхний ящик комода. Под моим нижним бельем лежит небольшая, невзрачная шкатулка для украшений. Не смогла заставить себя спрятать ее под половицами или положить на самодельную могильную плиту на кладбище Ланкастер. Но и смотреть на нее тоже тяжело.

Я достаю часы и кладу их на ладонь.

Ремешка нет. Только разбитое стекло и поцарапанный циферблат «TAG Heuer Autavia». На моих губах появляется легкая улыбка, когда я вспоминаю двадцать первый день рождения Адама. Мы ужинали с его родителями. Они подарили ему эти часы. Адам был так удивлен. Он всегда был жизнерадостным, улыбался и говорил добрые слова. Но в тот вечер он сиял так ярко, что озарял всю комнату. Это было за день до того, как мы отправились в путешествие, чтобы прожить два года в фургоне.

Улыбка быстро гаснет.

«Я могу отбуксировать вас с помощью троса. У меня есть гараж. Попробую починить ваш фургон», — голос Харви Мида эхом отдается в памяти, загрязняя мои мысли, как чернила на чистой бумаге.

Адам одарил его той же сияющей улыбкой, которую дарил всем.

«Было бы здорово, спасибо».

Я помню, как Мид улыбался в ответ Адаму, но улыбка так и не достигла бездонной тьмы в его глазах. Он пошел обратно к своему эвакуатору, а я прошептала Адаму:

«Ты уверен в этом?»

«Да», — ответил он, проведя рукой по моим волосам и поцеловав в лоб. «Он кажется нормальным».

Я открываю глаза, когда в голове проносится образ кружащихся стервятников.

Смотрю на часы. Они выглядят так же, как тогда, когда я вытащила их из пепла сгоревшего дома Харви Мида. Так же, как когда пыталась отдать их родителям Адама. Когда миссис Каннингем сомкнула ладонь поверх моей и сказала оставить их себе. Она ни разу не пыталась заставить меня чувствовать вину за то, что это я выжила в том аду, где ее сын был растерзан. Но я все равно чувствовала ее.

Много раз жалела, что не я умерла тогда. Горе ободрало меня, будто терка, срезая с меня все, пока от моей жизни не остались лишь лоскуты. И каждый раз, когда я пыталась собрать их и слепить нечто отдаленно напоминающее прежнюю себя, они рассыпались. Мне пришлось отпустить ту, кем я была, и склеить свои изорванные части тьмой и грехом, чтобы вновь хоть как-то почувствовать себя цельной.

Я не могу просто отказаться от этого. Не могу силой вернуть ту сломленную женщину к свету. Не могу разрушить эту жизнь, что создала здесь, в Кейп Карнаже. Я не могу и не позволю Нолану Роудсу отнять ее у меня.

Кладу часы обратно в шкатулку, задерживаюсь на мгновение, глядя на них, затем убираю в комод и отправляюсь в город пешком — отказавшись от поездки с Лукасом, чтобы он мог провести время с дедушкой наедине. Приятно просто идти, никуда не торопясь. В последнее время жизнь — это бесконечная карусель: садоводство, ремонт гоночной машины, создание муляжа трупа и последние три ночи, с тех пор как я «разобралась» с мистером Макмилланом на своем газоне, — почти безмолвная работа с Ноланом по эксгумации давно похороненных жертв Артура.