Харпер отвечает твердо:

— Сэм и его оператор заняты в другом месте. Я об этом позаботилась. Все в порядке.

Мужчина на земле затихает, и хотя я на мгновение надеюсь, что у него случился сердечный приступ, он все еще дышит, отвернув от нас лицо. Воспользовавшись тем, что он нас не видит, я делаю шаг к Харпер. Она не двигается, и я решаюсь на еще один шаг, рискуя приблизиться к ней.

— Что происходит? Почему ты это делаешь?

— Ты пропустил мимо ушей, когда я говорил, что он — ничтожество? — она внимательно изучает мое лицо, ее стальные глаза сужаются. — Ты что, снова добавлял кровь с грибами в напиток?

— Ты очень рискуешь сейчас здесь, — говорю я, игнорируя ее шутку. — Ты же так не делаешь.

Она фыркает и машет рукой в мою сторону, едва не задевая мою грудь.

— Ты хочешь убить меня, но помогаешь выкапывать трупы по ночам. Так что я с этим не соглашусь.

— Ты идешь на просчитанные риски. А то, что происходит сейчас, выглядит иначе.

— На самом деле, нет. Потому что у Артура безупречное алиби, такое, которое даже Сэм не сможет опровергнуть. Этот придурок на земле — мой лучший шанс наконец убедить всех, что Артур — не «Ла Плюм», — когда я хмурю брови в немом вопросе, в ее глазах мелькает боль. — Артур в больнице. Я зашла приготовить ему ужин и нашла его на полу кухни с ужасной раной на лбу. Ему… не очень хорошо. Вот почему я не пришла вчера вечером.

Черт. Черт. Надо было самому пойти ее искать. Я должен был быть рядом. Я знаю, как много для нее значит Артур. Это очевидно по тому, на какой риск она готова пойти ради него.

Впервые за… даже не знаю сколько времени… я чувствую вину.

— Почему ты мне не позвонила? — спрашиваю я.

— С чего бы мне это делать?

— Потому что я бы пришел.

— Зачем?

Она смотрит на меня так, будто это действительно серьезный вопрос. Будто она правда не понимает. А понимаю ли я сам? Может, я давно это знаю, просто отказывался признавать. И сейчас это осознание ударяет, словно молния, пронзая мой разум и сжигая все иллюзии.

Я влюбляюсь в Харпер Старлинг.

Нет. Я не могу.

Но это так.

Я с трудом сглатываю комок в горле. Если Харпер и замечает ошеломляющее откровение в моих глазах, она этого не показывает.

— Я бы помог, — это все, что я могу выдавить из себя.

— Все в порядке, — она отмахивается от моего предложения, хотя тяжесть читается в ее чертах — усталость, порожденная не одной лишь ночью переживаний и стресса. Она отпечаталась в морщинах между бровями и темных кругах под глазами. Ее губа распухла от того, что она искусала ее до крови. С размеренной ритмичностью она сжимает и разжимает кулак на рукоятке топора.

— Тебя беспокоит что-то еще, — говорю я. — Тебя тревожит то, что ты убиваешь какого-то парня садовым инвентарем?

Ее лицо искажается, словно сама мысль об этом отвратительна.

— Блять, нет!

— Тогда что происходит? — спрашиваю я. Харпер отворачивается. Она не может выдержать мой взгляд. Что-то давит на нее с огромной силой, от которой она не может избавиться. Когда она снова начинает кусать нижнюю губу, я не могу удержаться. Прижимаю большой палец к ее губам и высвобождаю их из ее зубов, позволяя своим пальцам скользнуть по ее щеке. — Поговори со мной.

Когда ее глаза встречаются с моими, они блестят. Что-то трескается в моем сердце — трещина под слоями времени и гнева. Щель, в которую она проникает, словно корни между трещинами в асфальте. И ее присутствие в этой расщелине только усиливается, когда она моргает, пытаясь сдержать слезы. Они собираются у линии ресниц, отказываясь подчиняться.

— Мы же не разговариваем, — шепчет Харпер, словно последний протест. Она отступает от моего прикосновения, и это причиняет боль сильнее, чем я ожидал.

Я опускаю руку.

— Сейчас мы разговариваем.

— Нет, не разговариваем.

— Тогда что мы делаем?

— Мы… я не знаю… — Харпер снова отводит взгляд. С каждой секундой она борется с собой. Слеза наконец скатывается по ее щеке. Ее голос тихий, когда она говорит: — Я теряю своего лучшего друга, — ее губы дрожат, когда она вытирает щеку окровавленной перчаткой. — Я ужасная сиделка. Не заметила симптомы, и теперь он в больнице, хотя я должна была заметить раньше. Я не справляюсь.

Она шмыгает носом и смотрит в землю. Возможно, этот груз, который она несет, стал немного легче после ее признания. Если бы мог, я бы притянул ее к себе. Позволил бы ей плакать у себя на груди.

— У большинства людей, которые заботятся о других, нет никакого четких инструкций или правил. Ты делаешь все, что можешь, — говорю я вместо этого, и ее наполненные слезами глаза встречаются с моими.

— Почему ты вдруг стал так добр ко мне? — спрашивает она. От нее волнами исходит настороженность.

— Потому что… я не хочу видеть тебя расстроенной, — отвечаю я.

Ее глаза сужаются:

— Но ты же пришел сюда, чтобы причинить мне как можно больше страданий.

— Может быть, так оно и было, — признаю я. — Но сейчас я здесь не за этим.

— Это часть твоего плана, чтобы вернуть свой альбом?

— Нет, я…

Внезапно меня оглушает рев, и следующие слова застревают в горле, меня швыряют лицом в землю, выбивая весь воздух из легких. Острая боль пронзает плечо, что-то тяжелое прижимает меня к газону. Через мгновение тяжесть исчезает, но в дельтовидной мышце остается что-то застрявшее. Однако жгучая боль отступает перед страхом, который сосредоточен только на одном — на Харпер.

Когда я поднимаю взгляд, тот мужчина, что лежал на траве, шатаясь, идет к Харпер. Веревки волочатся за ним, металлические колышки подпрыгивают следом. В руках он сжимает аэратор с шипами, размахивая им, как булавой, а Харпер отступает назад. Ее топор поднят, но у него оружие мощнее. И именно ему есть что терять.

Я хватаю одну из веревок, обматываю вокруг кулака и тяну.

Мужчина спотыкается. Но не падает. Он поворачивается ко мне и заносит аэратор. Я поднимаю руку, чтобы принять удар. Он попадает колесиком, а не шипом, но сила удара отдается в локте вспышкой боли. Клянусь, я чувствую, как она вибрирует по титановым винтам. Из меня вырывается мучительный хрип, но его заглушает другой звук — решительный голос Харпер.

— Отвали от него нахуй, — рычит она.

Топор Харпер рассекает воздух и с тошнотворным звуком вонзается в шею мужчины. Кровь брызжет мне в лицо.

Все замирает. Все стихает.

Широко раскрытые голубые глаза мужчины встречаются с моими, пока его пальцы разжимаются на рукоятке аэратора. Инструмент падает на землю рядом с ним, когда он опускается на колени. Другая его рука поднимается к топору, застрявшему между плечом и шеей. После булькающего, влажного глотка он падает лицом вниз и умирает.

Какое-то время мы оба не двигаемся. Взгляд Харпер скользит по мне, останавливаясь на источнике пульсирующей боли в моем плече. Она нерешительно протягивает ко мне руку, но замирает.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

Тысячи образов того, что могло случиться с ней, проносятся в моей голове, пока я поднимаюсь.

— Нет. Я, блять, не в порядке! — кричу я, с трудом сдерживая крик, и тянусь за спину, чтобы вытащить колышек из своей плоти. Бросаю окровавленный шип к ее ногам. — Господи Иисусе, Харпер! — я провожу дрожащей рукой по волосам. Дыхание со свистом вырывается из моей груди. Мне хочется схватить ее за руки, заглянуть в глаза и встряхнуть, чтобы привести в чувство. А потом прижать к себе и никогда не отпускать. — Ты хоть понимаешь, что могло произойти?

На ее лице мелькает боль. А затем исчезает, сменяясь чем-то безжизненным, смертоносным. Прежде чем я успеваю перевести дух и объясниться, вся ее сдерживаемая ярость вырывается наружу.

— О, я все поняла! Как и думала, все сводится к твоей ебучей книжке. Вот в чем дело, да? Как и той ночью. Ты просто играешь со мной. Если не можешь вложить мой кусок кожи в свою книгу, будешь искать любой способ заставить меня страдать, пока не вернешь ее. А потом все договоренности теряют силу.