— Может быть. Есть предложения, кто этим займется? Твоя версия «позаботиться» может включать в себя сбрасывание меня в океан с булыжником на ноге.

Нолан опускается на колени передо мной, хватая меня за лодыжки, чтобы удержать на месте. Его глаза мерцают в темноте. Я могла бы оттолкнуть его. Сбить с ног. Темное возбуждение пробегает по венам, когда я представляю, побежит ли он за мной. Но я уже знаю — побежит. Он не остановится, пока не поймает. Будет наслаждаться каждой секундой погони. И, вероятно, получит удовольствие, наказывая меня за это.

Как и я.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — говорит он.

Это не похоже на обещание, но мне хочется в это верить. Хочется довериться. И если бы я могла просто рассказать ему правду — что я не та, за кого он меня принимает — возможно, все стало бы проще. Я знаю, что не святая после всего, что сделала. После того, как оставила его умирать. И все же я задаюсь вопросом: простил бы он меня, если бы я была честна? Но я не нарушу обещание, данное Артуру.

— Я не та, кем ты меня считаешь, —все, что я могу сказать, и то, шепотом. Как будто если скажу громче, это разрушит мою клятву.

— Да, не та, — говорит он, медленно разводя мои ноги в стороны. — В тебе гораздо больше, чем я ожидал.

Эти слова можно понять по-разному — и хорошо, и плохо. Но жар его прикосновений вызывает бурю в моей крови. Я чувствую, как становлюсь влажной. Соски твердеют, по коже бегут мурашки, и прохлада на улице тут не при чем.

— Я так сильно хочу тебя, Харпер, — он отводит мою вторую ногу в сторону, широко раздвигая. — Я чертовски изголодался по твоему вкусу, — шепчет он. Мое дыхание становится прерывистым, пока его руки скользят вверх по голеням, коленям. Он подхватывает край юбки и медленно задирает ее. — Только об этом и думаю.

Я тоже думаю только об этом.

Не произношу этих слов, но он читает их во мне — словно я проецирую их в пространство между нами. Его взгляд все еще прикован к моему, пока он задирает юбку выше, пока та не оказывается на бедрах.

— Позволишь мне попробовать?

— Нет, — говорю я, и он замирает, словно камень. Я испытываю облегчение из-за того, что он тут же остановился, не колеблясь ни секунды. В его глазах так ярко горят искренние вопросы и беспокойство, что я чуть ли не смеюсь. Мне нравятся его слова и все фантазии, которые они пробуждают. Но еще больше нравится злить его, возможно, потому, что я знаю: он никогда не перестанет принимать мои вызовы. В его глазах все еще мелькает страх, что он перешел черту, пока я не наклоняюсь чуть ближе с дьявольской ухмылкой. — Не просто попробовать. Я тебе не какая-то закуска.

Я шире раздвигаю ноги. На лице Нолана появляется хищное выражение.

— Если начнешь, то закончишь чертову трапезу.

СОЕДИНЕНИЕ

~

ХАРПЕР

В тусклом свете мелькает металл. В его руке нож с лезвием, изогнутым, как тигриный коготь.

— Ты такая задира, да? — Нолан приближается, своим жарким телом вставая между моих бедер. Он проводит пальцем по шву на моих колготках, ткань становится влажной, а затем сжимает мой клитор. Я вздрагиваю. Грань между болью и наслаждением истончается, когда он отпускает клитор, но ткань колготок и трусиков все еще зажата между его пальцами. — Ты знаешь, что бывает с задирами?

— Их наказывают?

— Да. Но я считаю, что наказание должно быть на втором месте… — острие лезвия пронзает ткань, которую он сжимает в руке. Каждая мышца напрягается, я замираю на месте, охваченная предвкушением. Тупой край изогнутого лезвия касается моей промежности, и это похоже на ледяной поцелуй. Он давит так, словно угрожает, предупреждает, чтобы я не двигалась. И я не двигаюсь. Я едва дышу, пока он приближается к моему клитору, медленно разрезая ткань. — Сперва задиру нужно приручить.

Я выдыхаю, когда лезвие отдаляется от моего центра, но направляется к правому бедру. Нолан смотрит на меня с такой интенсивностью, что она прожигает сгущающиеся вокруг тени. Он разворачивает лезвие, и теперь острие прижато к нежной коже в складке бедра. Затем он медленно ведет его вниз по внутренней стороне бедра к колену, разрезая ткань колготок по пути. Я остаюсь совершенно неподвижной, если не считать бешеного пульса и прерывистого дыхания, сотрясающего легкие. Кончик лезвия скользит по моей ноге, оставляя на коже болезненную полосу, но не до крови. Когда разрез доходит до щиколотки, он переходит к другой ноге, повторяя то же самое, но теперь снизу вверх. Его прикосновение — такая нежная противоположность легкой боли; его свободная рука скользит вслед за лезвием, успокаивающе лаская кожу.

Я сглатываю стон, когда лезвие оказывается у изгиба моей левой ноги. Он поддевает край моих трусиков, натягивая их и колготки на острие, пока они не рвутся.

Нолан убирает лезвие, складывает нож и убирает в карман. Я полностью обнажена перед ним. Дрожь пронизывает меня до костей. Я чувствую легкий мускусный аромат своего возбуждения, поднимающийся в прохладном бризе, что ласкает мою влажную промежность. Нолан облизывает губы, медленно улыбаясь.

— Какая послушная девочка. Ты так неподвижно сидела, а я даже не просил. Словно тебя… приручили.

Что ж… блять.

Его улыбка расширяется при виде моего хмурого взгляда.

— Только не привыкай, — говорю я.

В темноте едва видны его ямочки, когда он смеется. Он проводит рукой по волосам, и они снова падают на место, обрамляя скулы в той вечно растрепанной манере, от которой у меня замирает сердце.

Его улыбка гаснет. Он наклоняется ближе к моему центру. Струйка прохладного воздуха с его сомкнутых губ щекочет мою киску. Я вздрагиваю, и он отстраняется.

— Пожалуй, теперь пора наказать тебя.

Я рвусь вперед, хватая его за затылок, и наши лица оказываются так близко, что его смех окутывает меня всю.

— Гребанный Нолан Роудс…

— Надеюсь, следующим словом будет «пожалуйста», и ты прикажешь мне лизать твою киску.

Мои губы плотно сжимаются. Да, я хотела сказать что-то вроде «отлижи мне или я порежу тебя на лоскуты», но без какого-либо «пожалуйста». И когда он отдаляется, уперев руки в мои бедра, я понимаю, что он будет мной играть, если я не скажу то словечко, которого он ждет.

— Ты же сказал, что позаботишься обо мне, — наконец выдыхаю я.

Взгляд Нолана устремляется вверх, словно он роется в памяти, а на его лице задумчивое выражение.