— А ты спроси, разрешил бы он своей маленькой псине гадить среди моих премиальных роз и не убирать? — говорит он, не сводя глаз с лысого мужчины лет шестидесяти, который спускается по проходу тремя рядами впереди. За ним следует женщина с пушистыми светлыми волосами, с массивными золотыми цепочками на шее. Пара выглядит как туристы: одежда для гольфа, чрезмерно выбеленные улыбки и загар от солнцезащитных очков. Артур терпеть не может таких туристов. Кричащих. Высокомерных.

Когда я впервые приехала в Кейп Карнаж, преступления вроде беспорядочного выгула собак не считались бы «убийственным проступком» — этим людям пришлось бы совершить что-то действительно ужасное, чтобы Артур задумался об этом. Но в последнее время… Я не уверена, что его представление о том, что можно считать «преступлением, заслуживающим смертной казни», является точным.

— Думаю, он бы не разрешил, нет, — говорю я.

Артур не смотрит на меня. Все его внимание приковано к этой паре, которая занимает свои места, разговаривает и смеется слишком громко. Он все еще пристально наблюдает за ними, когда внезапно произносит:

— Ты не можешь ему рассказать.

— Что рассказать?

Артур переводит взгляд на меня, его глаза яснее, чем были весь вечер.

— Кто ты такая.

— У меня и в планах этого не было. Я дала слово, что никому не расскажу, и не собираюсь нарушать обещание, — говорю я, кладя руку ему на предплечье и мягко сжимая. — Я позабочусь о городе, не волнуйся…

— Дело не в городе, Харпер. Дело в тебе.

Мои брови хмурятся.

— Что ты имеешь в виду?

— Неправильный человек узнал мою истинную сущность, мою личность, и я стал желанной мишенью. И посмотри, чего мне это стоило, — говорит Артур. Его глаза блестят, когда он поднимает руку к моему лицу. — Храни свое прошлое в безопасности. Или весь мир обрушится на тебя, и ты не знаешь, какие существа вылезут из своих укрытий. Я не вынесу потери еще одной дочери.

Я не могу заставить себя произнести слова, мое сердце сжимается в груди, словно растоптанный цветок. Я не говорю ему, что Сэм подбирается все ближе. Не говорю, что скрывать свою личность, возможно, уже бесполезно. Не шепчу обо всех тревогах, которые окутывают меня удушающими объятиями. Я просто кладу свою руку на его. Прижимаюсь к теплу его ладони. Кивком подтверждаю обещание, данное четыре года назад.

Артур дарит мне слабую улыбку и снова переводит взгляд на пару впереди.

— Ты хорошая девочка, Харпер. Даже несмотря на то, что суешь мои ключи в посудомоечную машину.

Смешок срывается с моих губ, пока я украдкой провожу пальцем под влажными ресницами:

— Ты уверен, что не…

— Я абсолютно уверен, что никогда бы не положил ключи в посудомоечную машину, если именно это ты собиралась сказать, — брови Артура хмурятся, когда женщина тремя рядами впереди слишком громко смеется над словами мужчины. — С нетерпением жду твои топиарии. Возможно, тебе стоит начать с бобра.

— Я ничего не знаю о топиариях.

— Ты научишься. Я верю в тебя.

— Пожалуйста, не надо.

Артур игнорирует мои протесты, пока пара продолжает болтать и смеяться, его раздражение растет с каждой секундой их присутствия. Хотя я и пытаюсь отвлечь его внимание, он, кажется, с удовольствием погружается в свое раздражение и, возможно, немного устает от эмоций, вызванных нашим разговором. Поэтому я позволяю нам погрузиться в дружеское молчание. Вскоре Нолан возвращается с картонным ведерком попкорна в одной руке и двумя коктейлями в другой.

— Вот твой коктейль «Похороны», — говорит он, протягивая мне напиток с озадаченным выражением лица. — Это место просто пиздец какое странное.

— В этом-то и прелесть Карнажа. Он не стыдится своей странности, — отвечаю я. Нолан, кажется, обдумывает мои слова, пока я забираю у него попкорн под предлогом, что так ему будет удобнее устроиться сесть. Но когда он тянется за ним, я убираю ведерко подальше. — А твой где? — спрашиваю я с притворной невинностью. — Ты же не забыл его у стойки… правда?

Пустой взгляд, которым он меня одаривает, слаще коктейля, от которого я отпиваю глоток. Его взгляд опускается на мои губы и темнеет. Я чувствую в нем голод, не имеющий ничего общего с едой. Глубоко в животе у меня закручивается теплый вихрь. Я с ним флиртую. И это работает.

Погодите-ка…

Я с ним флиртую.

И это…

— Ты ужинала? — спрашивает он. Кажется, ему стоит усилий оторвать взгляд от моих губ. Я качаю головой. Он тянется через меня, обхватывает мое предплечье теплой ладонью и тянет ведерко с попкорном, пока оно не оказывается у меня на коленях. — Поужинаем после.

Мои брови взлетают. Сердце колотится в груди, я словно рыба, задыхающаяся на воздухе.

— Разве у нас нет работы?

Нолан лишь пожимает плечами. Он не отводит взгляда от сцены, где гаснет свет и наступает тишина, но я все равно чувствую, о чем он думает, — словно он хочет встретиться со мной глазами, но отказывает себе в этом удовольствии.

— Нам нужно поесть, — наконец говорит он.

Верно. Просто поесть. Обычные человеческие биологические потребности. Это вовсе не свидание. Мы даже не до конца разобрались с той историей с Макмилланом, несмотря на мои вчерашние извинения. Немного сочувствия и попкорн не исправят ссору, вызванную убийством. Наверное.

Не уверена, что мое сердце это понимает. Оно напоминает о себе каждым оглушительным ударом. Становится только хуже, когда шоу близится к концу и Лукас в роли Чудовища падает за декорации на страховочный мат, подстреленный Гастоном под фонтан фальшивой крови. Красавица мстит, сталкивая Гастона в огонь, и в ореоле пиротехники драматическая кульминация быстро сменяется счастливым концом. Я почти не слежу за финальной песней и танцами, несмотря на жонглирование отрубленными конечностями, — слишком много мыслей занимает Нолан. С последним поклоном актеров я помогаю Артуру подняться с кресла для стоячей овации, беря его под локоть, чтобы поддержать. Когда я поднимаю взгляд на Нолана, он смотрит на меня так, словно не совсем понимает, на кого смотрит.

Люди начинают расходиться по проходам. Я тяну Артура за собой, следуя за Ноланом по ряду, но Артур высвобождает руку и снова садится.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Жду Лукаса, — отвечает он, прислонив трость к пустому креслу с другой стороны. Его взгляд прикован к сцене. — Иди поужинай с тем туристом.

Я колеблюсь, но он отмахивается от меня, отправив восвояси, однако в уголке его губ заметен намек на улыбку. Нолан ждет в конце ряда, поняв, что я не следую за ним, и на его лице вновь появляется то озадаченное выражение — словно я нарушила его ожидания, и он не знает, что со мной делать.

В фойе, пока мы проходим через толпу, нигде не видно Сэма, как и на улице, когда мы выходим на теплый вечерний воздух с легким запахом моря. Многие зрители направляются в паб «Буй и Маяк» на караоке в стиле «Красавицы и Чудовища» и напитки со скидкой. Другие идут на Мэйн-стрит или к набережной, где до поздней ночи открыты более модные бистро и рестораны. Но мы с Ноланом движемся будто в собственном потоке, нас тянет в более темное и тихое место в стороне от толпы, и мы медленно удаляемся от голосов, смеха и света замысловатых викторианских фонарей вдоль улицы. Нолан идет близко ко мне, и хотя он не прикасается ко мне, жар его присутствия согревает мою кожу, словно призрачная ласка.

— Расскажешь, что случилось, когда ты ходила за попкорном, но так и не принесла? — спрашивает Нолан, глядя на меня через плечо.

Я медленно выдыхаю, стараясь не оглядываться вокруг с паникой.

— Сэм.

— Ты его видела?

— Не просто видела. Я с ним разговаривала.

На лице Нолана мелькает тревога, мускул дергается на его стиснутой челюсти.

— Насчет Артура?

Я пожимаю плечами, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не кусать губу.

— Насчет меня.

— Насчет тебя? — переспрашивает он с недоверием в голосе. Ярость исходит от него волнами. — Почему? Чего он хочет?