— Итак, какой напиток вы рекомендуете к моему сэндвичу без мясного фарша? — говорит он, приближаясь ко мне и рассматривая меловую доску над прилавком.
— Наверное, мне стоит сказать что-нибудь про чайный пакетик, чтобы окончательно себя унизить.
Парень сдерживает ухмылку, бросая на меня взгляд через плечо.
— «Чайный пакетик5» отлично вписывается в тему с шаров. Браво.
— Я всегда придерживаюсь своего стиля.
Мэддисон протягивает через стеклянный прилавок мой кофе. Я беру его и, взглянув на мужчину рядом, замечаю, как он наблюдает за движением моей руки. Его брови сведены, улыбка гаснет, словно этот момент заканчивается слишком быстро. Возможно, он чувствует то же тянущее ощущение в груди, что и я, и не хочет, чтобы эта нить оборвалась.
Мне нужно отвернуться. Уйти отсюда. Оставить этого туриста позади. Не то чтобы мне очень хочется флиртовать с каким-то незнакомцем, который, вероятно, пробудет здесь всего несколько дней. Это не в моем стиле, как бы сильно я иногда ни жаждала связи, к которой, возможно, даже не готова. Мне следует уйти. Продолжить прогулку мимо маяка, где я люблю стоять на утесе и смотреть на море. Швырнуть изуродованную кость Брайса в океан, где она утонет и никогда больше не всплывет, став еще одним воспоминанием, поглощенным черной водой.
Но прежде чем я успеваю заставить себя двигаться, его рука оказывается на моем рукаве. Такое нежное прикосновение. Лишь шепот тепла и давления. И каким бы простым оно ни было, это прикосновение вызывает ток в моей коже. Дыхание замирает. Пульс ускоряется, согревая низ живота и проносится сквозь мысли, стирая их начисто. Всего мгновение назад я цеплялась за каждый аргумент, который могла придумать, чтобы уйти. А теперь все просто… исчезло.
— Я бы предложил оплатить ваш кофе, но, похоже, не успел, — говорит он, кивая на стакан в моей руке. В его глазах снова появляется поддразнивающий огонек. — Но если вы не против компании, пока будете есть эти шары, я с удовольствием присоединюсь.
Мои щеки заливает жар. Его глаза, кажется, загораются еще ярче. Мне нужно сказать «нет». Я это знаю. Но вместо этого говорю:
— Ладно.
— Ладно, — его взгляд задерживается на мне, словно он хочет убедиться, что я не передумаю, а затем он убирает руку и поворачивается к Мэддисон. — Мне сэндвич с индейкой навынос, пожалуйста, и чай «Эрл Грей» с двумя пакетиками.
Ухмылка невольно появляется на моих губах, и я качаю головой. Взглянув на своего нового спутника, вижу на его лице точь-в-точь такое же выражение.
В его внимании есть притягательное. Я и забыла, как это приятно — позволить себе немного расслабиться. И вдруг ловлю себя на том, что хочу сказать что-то остроумное или милое. Подшутить над ним, например. Что-то вроде: «Индейка и чай? Ты нарываешься на неприятности». Нет, боже мой, это ужасно. Похоже, в таком состоянии мне вообще лучше молчать.
Может, просто улыбнуться по-особенному? Чтобы эти зеленые глаза наблюдали, как я заправляю прядь волос за ухо. Я думала, забыла, как это — заигрывать с парнями. Думала, закрыла эту дверь давным-давно. Мне почти двадцать девять, казалось, что эти навыки умерли вместе со мной в тот день.
Следующий клиент протискивается между нами к стойке, и это ощущение — будто воздух трещал от напряжения — мгновенно исчезает. Мой новый знакомый перемещается к месту выдачи заказов. Я отхожу к столику у стены, чтобы добавить в кофе сливок и сахара, и чувствую его взгляд на себе. Но, закончив, не возвращаюсь к нему.
Вместо этого я делаю вид, что наблюдаю за окружающими, которые обсуждают ямы на дорогах, местные сплетни, музеи, экскурсии и спектакли в театре. Но на самом деле я украдкой наблюдаю за ним. Замечаю детали — ведь именно этому я научилась. Например, потертости на его походных ботинках: кожа поцарапана, а на подошвах — тонкий слой засохшей грязи, словно он почти все время ходит. Отмечаю светлые прядки в волосах. Татуировку-уроборос на предплечье. Шрам, огибающий локоть и исчезающий под закатанным рукавом. Замечаю, как он наклоняет голову из стороны в сторону, словно пытаясь сбросить какое-то скрытое напряжение в теле. И особенно я замечаю, как он окидывает других посетителей холодным, отстраненным взглядом, но его внимание неизменно возвращается ко мне. И каждый раз он улыбается.
Он кажется внимательным, но отстраненным. Словно его обаяние — это колодец, из которого он может черпать, когда захочет. Но все остальное время? Он невозмутим, будто этот колодец скрыт где-то далеко, в месте, которое он тщательно охраняет.
Может, это должно меня напугать. Но вместо этого лишь усиливает притяжение, манящее ближе.
Когда он получает свой сэндвич и чай, то подходит ко мне, чтобы добавить в чашку немного молока. Окинув взглядом маленькое кафе, он смотрит на меня, нахмурив брови.
— Здесь многовато народу. Сесть негде.
Я пожимаю плечами, хотя мое равнодушие кажется наигранным:
— Для «Корабля» это обычное дело, даже в начале сезона туристов. Но можем прогуляться, если хочешь?
Не знаю, почему эти слова сорвались с моих губ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не предложить ему прогуляться по центру города. Я уже не тот человек, который легко раскрывается перед незнакомцами. Раньше была такой. А потом, в один прекрасный, безобидный августовский день, это дорого мне обошлось.
Но в этом мужчине есть что-то особенное, отличающее его от других туристов, проезжающих через Карнаж — людей, на которых я обращаю внимание лишь чтобы оценить, представляют ли они угрозу для моего города. А в нем есть что-то почти знакомое. Может, в том, как он держится отстраненно от шумного кафе, окидывая помещение последним оценивающим взглядом. Может, в том, как он изучает пространство, будто ищет потенциальные угрозы, — это почему-то успокаивает. А может, в том, как проясняется его взгляд, когда он снова поворачивается ко мне и улыбается.
— С удовольствием, — говорит он, и на мгновение, всего на один удар сердца, мир вокруг нас исчезает.
Я прочищаю горло, едва заметно киваю. Затем поворачиваюсь и направляюсь к двери, но он успевает опередить меня, открывая ее прежде, чем я успеваю коснуться ручки. И я не могу сдержать трепет волнения, танцующий у меня в груди.
— Итак, как человек оказывается в городе с таким названием, как Кейп Карнаж? Это что, ситуация «приехала из-за названия, осталась из-за фрикаделек»? — спрашивает мужчина, откусывая сэндвич, пока мы не спеша идем по улице к уютному центру города с магазинчиками и необычными ресторанами.
Я бросаю на него взгляд и вижу его поддразнивающую ухмылку. И хотя я знала, что он будет улыбаться, все равно чувствую себя неготовой к этой магнетической силе.
— Мясные шары меня заманили, конечно. Фрикадельки Карнажа премиум-класса, — я усмехаюсь, глядя в крышку своего кофе, прежде чем сделать глоток.
— Не будешь есть?
— Нет, оставлю на потом, — говорю я, похлопывая свою сумку, где спрятана завернутая в фольгу кость. Наши взгляды встречаются лишь на мгновение, и я надеюсь, что моя улыбка выглядит менее натянутой, чем ощущается. — А тебя что привело сюда? Премиальные фрикадельки?
— Честно говоря, нет. Скорее, чайные пакетики, — говорит он, а я фыркаю от смеха, чувствуя тепло его веселья рядом. — Я здесь в отпуске.
— Ни за что бы не догадалась.
— Что меня выдало?
Пожимаю плечами:
— Я знаю в лицо каждого в городе. А твое лицо мне незнакомо.
— Сколько людей живет в Карнаже?
— Четыре тысячи двести десять.
— И ты знаешь каждого.
Я поднимаю взгляд и вижу, что он изучает меня, прищурив глаза. Тепло в них все еще есть, хотя оно скрыто тонким слоем подозрения.
— Да, знаю.
— Родилась и выросла здесь?
— Нет, — отвечаю я, махая рукой Диане Монтгомери, владелице бутика «Старлайт» через дорогу. Она машет в ответ, прежде чем войти в магазин одежды. — Думаю, у меня просто было время и мотивация всех узнать, — пожимаю плечом и смотрю на своего спутника. Хотя подозрение все еще читается в морщинке между его бровями, оно немного смягчается. — А ты? Почему именно сюда приехал?
