— Я не давлю, — огрызалась я. — Я концентрируюсь.

Мы ругались постоянно. Из-за того, что я слишком много беру на себя, из-за того, что он слишком медленно принимает решения, из-за того, что я спорю с ним при пациентах, из-за того, что он не объясняет свои действия вслух, когда я ассистирую.

— Ты мог бы просто сказать, что собираешься делать, — кипятилась я в ординаторской после сложной операции. — Я же стою рядом и не понимаю, почему ты вдруг меняешь тактику.

— Потому что у меня нет времени читать лекции, когда пациент истекает кровью, — огрызался он. — Если не успеваешь — отойди, не мешай.

— Я успеваю. Я просто хочу понимать, что происходит.

— Будешь понимать, когда научишься диагностировать на уровне магистра. А пока доверяй старшим.

— Доверие надо заслужить.

— Вот и заслуживай, не мешая работать.

Мы сверлили друг друга взглядами, пока в дверь не заглядывала Кристина с вопросом, не нужна ли помощь. Тогда мы отворачивались и делали вид, что ничего не было.

Но между перепалками было и другое. Моменты, когда мы понимали друг друга с полуслова. Когда он бросал взгляд на монитор, и я уже подавала нужный инструмент. Когда после особенно тяжелого случая мы сидели в ординаторской, пили отвратительный кофе и молчали — вместе, но каждый о своем.

— Странные вы, — сказала как-то Кристина, наблюдая за нами. — То грызетесь, как дворовые псы, то сидите, как старые друзья.

— Мы узнаем друг друга, — ответил Глеб. — Это не всегда приятно.

Я кивнула, соглашаясь.

Вечером того же дня, когда Глеб в очередной раз довел меня до белого каления своими замечаниями, я поймала себя на том, что ищу его глазами в коридоре. Он стоял у окна в конце отделения, разговаривал с кем-то по коммуникатору, и его профиль четко вырисовывался на фоне темного стекла. Я смотрела на него дольше, чем следовало, и отвела взгляд только когда он резко обернулся, будто почувствовал мой взгляд.

Черт.

Черт, черт, черт.

Этого не должно было случиться. Я только что вырвалась из одного брака, только начала новую жизнь, только вдохнула свободой полной грудью. И вот теперь этот человек со своими тяжелыми воспоминаниями, своей жесткой манерой учить, своими внезапными провалами в прошлое, от которых у меня сердце сжималось, — он влезал в мою голову, как заноза.

Я запретила себе об этом думать. Работа — вот что важно. Работа и выживание. А Глеб — просто коллега, просто наставник, просто временный союзник в деле, которое может стоить жизни тысячам людей.

И точка.

Александр появлялся в клинике каждый день. Он обходил отделения, проводил совещания, говорил о реформах и новых методиках. Я старалась не попадаться ему на глаза. Получалось плохо — коридоры были узкими, а он, казалось, нарочно искал встречи.

— Виктория, — окликнул он меня однажды, когда я шла из столовой. — Можно тебя на минуту?

Я остановилась, повернулась. Он стоял у окна в конце коридора, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с непонятным выражением.

— Слушаю.

Он подошел ближе. Слишком близко. Я отступила на шаг.

— Я хотел извиниться, — сказал он тихо.

— Поздно, Александр. Бумаги подписаны.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты знала — я сожалею.

— О чем именно? О том, что попался? Или о том, что вообще на мне женился?

Он дернулся, будто я ударила его.

— О том, что был слепым идиотом. Ты... ты изменилась. Я вижу. Ты стала другой. Сильной. Уверенной. Интересной. И я...

— Перестань, — перебила я. — Не надо. Мы разведены. У тебя есть Кристина, если она еще согласна с тобой разговаривать. А у меня — новая жизнь. Не порть ее своим присутствием.

Я развернулась и ушла, не дожидаясь ответа.

Анна Сергеевна вела себя странно. Я наблюдала за ней несколько дней и заметила закономерность. Каждый раз, когда Александр появлялся в нашем отделении, она находила способ оказаться рядом. Не подходила, не заговаривала — просто стояла в стороне, смотрела, и в ее глазах было что-то... голодное.

— Ты видела? — спросила я Глеба вечером, когда мы остались вдвоем в ординаторской.

— Видел, — кивнул он. — Странно. Я знаю Анну Сергеевну пять лет. Она всегда была спокойной, уравновешенной. Никаких заморочек с мужчинами, замужем была один раз, давно, развелась без скандала. А тут...

— Может, у них роман?

— Не похоже. Александр на нее вообще не смотрит. Только когда она слишком близко подходит — тогда он морщится, будто от неприятного запаха.

— Значит, она его преследует.

— Зачем?

На восьмой день, когда я уже начала привыкать к новому ритму и даже позволила себе расслабиться, случилось то, что сбило весь мой выстроенный порядок.

Я заканчивала обход вместе с Глебом. Мы шли по коридору седьмого этажа, обсуждая историю пациента с посттравматической магической атрофией, когда в конце коридора распахнулась дверь и оттуда вылетел санитар. Лицо у него было белое, глаза выпучены.

— Вика! — заорал он на весь этаж. — Срочно в ординаторскую! Там... там на лекаря Захарова напали!

Я не поняла сначала. Лекарь Захаров — это же отец. Это мой отец.

Я рванула с места быстрее, чем Глеб успел среагировать. Коридор летел мимо, смазывался в серую полосу. Сердце колотилось где-то в горле, ноги не чувствовали пола.

Ординаторская находилась в соседнем крыле. Дверь была распахнута настежь. У дверей ординаторской толпились люди — двое из службы безопасности в темной форме, несколько медсестер, какой-то санитар с перекошенным лицом. Я растолкала их локтями и ворвалась внутрь.

Отец сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Лицо его было бледным, на лбу — глубокая ссадина, из которой сочилась кровь. Но глаза были открыты, и он смотрел на меня осмысленно.

— Вика, — выдохнул он. — Я в порядке.

— Что случилось? — я опустилась рядом, руки сами потянулись осматривать его. Голова — есть ли сотрясение? Зрачки реагируют нормально. Грудная клетка — дыхание ровное, хрипов нет. Царапина неглубокая.

— Кто-то напал на меня, — сказал отец. — Я спал в кресле, устал после дежурства. Проснулся от того, что сработал сигнал на коммуникаторе от одного из пациентов в палате — у него остановка дыхания. Я вскочил, и в тот же момент что-то просвистело мимо уха. Нож, кажется.

— Нож? Вас пытались убить? — переспросил Глеб, который уже стоял рядом.

— Не знаю, — отец покачал головой и поморщился от боли. — Услышал шорох, нож чиркнул по лбу, инстинктивно дернулся в сторону и опрокинул стеллаж. Он упал между мной и... ней.

— Ней? — я вцепилась в его руку. — Ты видел, кто это был?

— Женщина, — твердо сказал отец. — В маскировке, лица не разобрать. Но фигура женская, движения быстрые. Когда стеллаж рухнул, она не стала пробиваться через него, просто развернулась и выбежала. Я крикнул, прибежали санитары, но было уже поздно.

Я выпрямилась и посмотрела на Глеба. Его лицо было каменным.

Сначала нападение на художницу Лихачеву. Теперь на моего отца.

Я выдохнула, прижалась лбом к плечу отца на секунду, потом выпрямилась и повернулась к людям в форме.

— Вы видели её по камерам?

Старший службы безопасности, мужчина лет пятидесяти с седыми усами, покачал головой.

— Она прошла по слепым зонам.

— Слепые зоны?

— У каждой системы безопасности есть места, куда камеры не достают. Кто-то изучил схему и ударил именно туда.

— Значит, профессионал, — сказала я. — Или тот, у кого есть доступ к планам клиники.

Усатый кивнул.

— Отрабатываем обе версии.

Я перевела взгляд на отца. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в одну точку. Шок. Я видела это состояние у сотни пациентов — когда тело цело, а разум еще не верит, что опасность миновала.

— Пап, поехали, — сказала я мягко.

Я отвезла отца в его квартиру, убедилась, что двери заперты, окна закрыты, сигнализация включена. Он пытался протестовать, говорил, что с ним все будет в порядке, что не надо волноваться. Я не слушала.

— Ложись спать, — сказала я на пороге. — Завтра позвоню. Если что — сразу звони мне.