— Виктория, — начал он. Голос звучал глухо, неестественно. — Я прошу тебя передумать. Наш брак... он важен для меня. Я знаю, я был неидеальным мужем. Но мы можем всё исправить. Давай попробуем начать заново.

Он говорил, и каждое слово звучало фальшиво. Я смотрела на него сверху вниз, на этого красивого мужчину, стоящего передо мной на коленях с букетом в руках, и чувствовала только глухое раздражение. Слова были заученными, как у актёра, который репетировал роль, но так и не вжился в неё. Он даже не смотрел мне в глаза — его взгляд упирался куда-то в район моего подбородка.

Из-за его спины выступила Ирина Леонидовна. Она подошла ближе, сложила руки на груди и заговорила голосом, каким обычно обращаются к провинившимся прислугам:

— Виктория, дорогая, мы все совершаем ошибки. Саша признаёт свою вину. И я... я тоже хочу извиниться. Возможно, я была излишне строга к тебе. Но семья — это главное. Ты должна понять, что развод ударит по репутации не только Вороновых, но и твоей семьи тоже. Подумай о родителях. О маме. Она же не переживёт такого позора.

Я перевела взгляд с неё на Александра. Он так и стоял на коленях, с букетом, с каменным лицом. Ни капли искренности. Ни грамма уважения. Просто попытка сохранить лицо, прикрыть задницу, избежать скандала.

Я медленно встала. Протянула руку. Взяла букет. Александр чуть расслабился, на его губах мелькнуло подобие облегчения.

Я размахнулась и со всей силы врезала ему этим букетом по лицу. Конечно, я ударила той стороной, что была прикрыта оберткой – не хотелось бы, чтобы он получил шипом в глаз.

Розы брызнули в стороны, лепестки взметнулись в воздух, как конфетти. Александр охнул, отшатнулся, потерял равновесие и сел на пол, прямо в лужу из раздавленных цветов и воды из какой-то вазы, которую я тоже задела букетом. На его щеке вспухла красная полоса, в волосах запутались зелёные листья.

— Ты... — выдохнул он, глядя на меня снизу вверх с таким изумлением, будто я только что превратилась в дракона.

— Заткнись, — сказала я. Голос мой звучал ровно, но внутри всё кипело. — Ты, видимо, решил, что я настолько глупа, что куплюсь на этот дешёвый спектакль? Заученные слова, цветы, мамочка в качестве подкрепления? Ты думал, я испугаюсь позора? Испугаюсь за репутацию семьи?

Я перевела взгляд на Ирину Леонидовну. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и смотрела на сына, сидящего в луже из роз.

— А вы, Ирина Леонидовна, — продолжила я, — перестаньте ломать комедию. Вы меня всегда ненавидели. С первого дня. Я была для вас пустым местом, безродной выскочкой, которая посмела занять место рядом с вашим обожаемым сыночком. Не надо сейчас делать вид, что вам не всё равно. Единственное, что вас волнует, — это как бы сохранить лицо перед своими светскими подружками.

Ирина Леонидовна открыла рот, пытаясь что-то возразить, но я уже отвернулась от неё и снова посмотрела на Александра. Он так и сидел на полу, не делая попыток встать.

— А ты... — я покачала головой. — Ты даже не мужчина. Ты жалкий, трусливый мальчишка, который привык, что всё решают деньги и мамочкина юбка. Ты три года унижал меня, игнорировал, изменял при первой возможности, а теперь решил, что пара роз и пафосная речь на коленях всё исправят?

— Виктория, успокойтесь, — раздался спокойный голос Самойлова.

Я обернулась. Адвокат стоял у двери в кабинет, сложив руки на груди. Его лицо выражало профессиональное терпение, но в глазах мелькали искорки — то ли одобрения, то ли любопытства.

— Думаю, демонстративная часть закончена. Предлагаю всем переместиться в кабинет и мирно обсудить условия.

Он подошёл к Александру и подал ему руку. Александр, всё ещё не пришедший в себя, машинально ухватился за неё и поднялся с пола. Его костюм был испорчен, рубашка намокла, на пиджаке висели мокрые лепестки. Он выглядел жалко.

Ирина Леонидовна бросилась к сыну, запричитала, засуетилась, пытаясь отряхнуть его пиджак. Александр отстранил её резким движением и, не глядя на меня, пошёл за адвокатом.

— Это неслыханно! — зашипела свекровь, поворачиваясь ко мне. — Ты ответишь за это! Я добьюсь, чтобы тебя...

— Ирина Леонидовна, — перебил её голос Самойлова из дверей кабинета. — Прошу вас, пройдите. Не устраивайте сцен в приёмной.

Она сверкнула на меня глазами, поджала губы и гордо прошествовала в кабинет. Я подхватила сумочку и пошла за ней, стараясь не улыбаться. Внутри разливалось тёплое, едкое удовлетворение.

Мы расселись за длинным столом для переговоров: я с одной стороны, Александр и его мать — с другой. Самойлов сел во главе стола, разложил перед собой бумаги.

— Итак, — начал он, — господин Воронов подтвердил своё намерение расторгнуть брак. Условия, которые выдвигает моя клиентка, изложены в проекте соглашения. Прошу ознакомиться.

Он подвинул через стол две папки — Александру и Ирине Леонидовне. Александр взял свою, открыл, пробежал глазами по страницам. Его лицо оставалось бесстрастным. Ирина Леонидовна читала более внимательно, шевеля губами, и с каждым абзацем её щёки наливались нездоровым румянцем.

— Это грабёж! — выпалила она, захлопнув папку. — Ты с ума сошла, девочка? За что такие деньги?

— За три года унижений, — спокойно ответила я. — За испорченную репутацию. За моральный ущерб.

Александр дёрнулся, но промолчал.

— Это шантаж! — продолжала кипятиться Ирина Леонидовна. — Мы подадим в суд! Мы докажем, что ты...

— Ирина Леонидовна, — перебил её Самойлов мягко, но твёрдо. — Прежде чем продолжать, позвольте напомнить вам о некоторых материалах.

Он достал из стола конверт, вынул из него несколько фотографий и разложил их на столе веером. Я мельком глянула — те самые снимки из отеля. Ирина Леонидовна уставилась на них, и её лицо пошло пятнами.

— Это... это подделка! Монтаж! — выдохнула она.

— К сожалению, нет, — покачал головой Самойлов. — Экспертиза подтвердит подлинность. Кроме того, у нас есть показания независимого свидетеля — частного детектива, который снимал происходящее снаружи, через окно. Ракурсы разные, но картина одна. И запись голоса господина Воронова, где он добровольно соглашается на условия моей клиентки. В суде эти материалы... скажем так, создадут определённые сложности для репутации холдинга.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Ирина Леонидовна сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и смотрела на фотографии так, будто они могли загореться от её взгляда. Александр молчал, опустив голову.

— Мы согласны на все условия, — произнёс он наконец. Голос звучал глухо, обречённо. — При одном условии.

— Каком? — спросила я.

— Все фотографии должны быть уничтожены. И ты подпишешь соглашение о конфиденциальности. О том, что никогда и ни при каких обстоятельствах не будешь распространять эти снимки, не расскажешь прессе и никому другому о том, что произошло в ту ночь.

Я посмотрела на Самойлова. Тот чуть заметно кивнул.

— Это разумно, — сказала я. — Я не собираюсь делать эти фото достоянием общественности. Мне нужны были гарантии, я их получила. Дальнейшая публичность мне ни к чему.

— Тогда подписываем, — Александр взял ручку, которую протянул ему Самойлов.

Ирина Леонидовна попыталась что-то сказать, но он бросил на неё такой взгляд, что она осеклась на полуслове. Я смотрела, как он ставит подпись под каждой страницей, и чувствовала, как с плеч падает тяжесть, которую я тащила все эти дни.

Через полчаса все бумаги были подписаны. Самойлов собрал их в стопку, убрал в папку.

— Процедура развода займёт около месяца, — сказал он. — Чисто формальные моменты. Через месяц вы будете официально свободны, госпожа Воронова.

— Захарова, — поправила я. — Виктория Захарова.

У двери я обернулась. Посмотрела на Александра. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в окно. Лицо его было непроницаемо, но в опущенных плечах читалась усталость.

— Александр, — сказала я.

Он медленно повернулся.

— Я искренне желаю тебе счастья с Кристиной. Правда. Она хорошая девушка. Только постарайся не быть с ней таким же холодным ублюдком, каким был со мной. А то она слишком добрая, чтобы это выдержать.