ты всё превратил!

Она махнула рукой, указывая на пустующие дома и выкорчеванные с корнем деревья. Посёлок

опустел. Здесь остались только они с Матвеем. И это самое страшное. Если что-то случится —

им даже некому будет помочь.

Я рассказал ей всё, как есть, без утайки. Сказал, что им опасно тут оставаться и нужно

срочно уезжать.

— Я могу сам перевезти ваши вещи, — говорил я торопливо, чтобы она не успела меня перебить.

— А вас могу сейчас же отвезти в гостиницу. Или куда-нибудь, чтобы вы могли переждать… Когда

всё уладится, вы сможете вернуться...

Её губы сжались. Взгляд — острый как лезвие.

— Только через мой труп! — бросила Алина. — Живой я отсюда не уеду…

Я смешался, пытаясь подобрать правильные слова, которые бы не звучали как обман или уловка.

— Я просто не хочу, чтобы вы пострадали. Я хочу помочь. Это всё!

Она рассмеялась — и смех этот был горьким.

— Помочь? — повторила она. — Ты что, думаешь, я тебе поверю? После всего...

Я видел, как она смотрит на меня — удивлённо, настороженно. В этом взгляде столько

недоверия… Это недоверие ломает изнутри мне ребра.

— Алина, — тихо сказал я. — Пожалуйста. Я не прошу прощения — я его не заслужил. Я не прошу

ничего, кроме возможности отвезти вас в безопасное место. Если не хочешь ехать со мной,

езжайте сами, хотя бы на время. Я всё оплачу.

Она шагнула вперёд и резким движением оттолкнула мою руку.

— Убирайся отсюда, — холодно сказала она. — Хватит преследовать нас. Хватит лезть в нашу

жизнь под видом помощи.

Это был приговор. Мне хотелось броситься вперед, схватить её, накричать, но… Я понял, что

любые мои слова будут звучать фальшиво. Они всегда так звучали для неё. Для неё вся моя

доброта — прикрытие, способ на неё повлиять. Она не верит мне и никогда уже не поверит…

Алина отвернулась и шагнула к двери. Не оглядываясь, ушла и закрыла за собой. Всё. Разговор

окончен.

Уже несколько ночей подряд я провожу у её дома. Из машины хорошо видно окна. Иногда видно,

как она проходит мимо, иногда — как гаснет свет в её спальне. И тогда что-то внутри меня

отпускает. Все живы. Всё спокойно. В очередной раз пронесло.

Я перестал приходить домой по ночам. Звонки жены, матери и коллег оставались без ответа.

Карьера рухнула. Всё летело под откос. Я знал, что рушу свою жизни, но волновало ли это

меня? Ни капли! Это было ничто по сравнению с моим страхом за Алину и сына. Я не мог думать

ни о чём — только о том, чтобы не допустить, чтобы с ними что-то случилось.

Я садился в машину и ехал к её дому, парковался в тени. Часы на приборной панели

отсчитывали минуты, а я смотрел на ту самую лампочку в кухонном окне, которая горела как

маячок. Мне казалось: пока она горит — ещё можно что-то исправить.

Я стал тенью у её крыльца — ночной сторож, без прав, без объяснений. Я не знал, чем это

закончится. Знал только одно: я больше никогда не вернусь в свой дом. С моим браком

покончено. Свою мать я не хочу даже видеть.

Третью ночь подряд я почти не спал. В голове гул — от усталости, от бессонницы, от мыслей,

которые не давали покоя.

И усталость в конце концов взяла своё. Я сидел, смотрел на их окна, слушал стрёкот

кузнечиков, а голова медленно клонилась к плечу. Говорил себе: «Пять минут, просто пять

минут». Закрыл глаза, и всё — провалился.

А когда открыл — всё было в огне.

Сначала я не понял. Когда открыл глаза — в небе было оранжевое зарево. Неужели рассвет? Но

потом запах… Гарь. Острая, едкая. Потом услышала треск. Резкий, сухой, будто кто-то ломал

доски прямо под моими окнами.

Я пулей выскочил на дорогу. Сарай рядом с домом уже полыхал целиком, и ветер бросал искры

на крышу. Я бросился к воротам.

— Алина! — я кричал, срывая голос, — Алина!

Ветер был горячим, воздух дрожал от жара. Когда я добежал до калитки, она уже металась в

доме — я увидел силуэт в окне.

Я разбежался, врезался в дверь плечом — бесполезно. Тогда схватил первый попавшийся камень

и выбил окно, поранив руку осколками, и залез внутрь. Дым ударил в лицо, глаза заслезились,

в горле стало сухо.

Она стояла посреди комнаты, задыхаясь, с Матвеем на руках. Огонь отражался в её глазах —

огромный, живой, страшный. Я бросился к ним, но она отшатнулась.

— Дай его! — прохрипел я. — Быстро!

Она хотела что-то сказать, но не успела — я вырвал у неё из рук мальчика и в два прыжка

вернулся к окну. Стёкла осыпались, жар полоснул по рукам, но я вытащил его наружу, поставил

на траву и крикнул:

— Беги к машине! Быстро!

Но он остался стоять, глядя на дом. Он будто окаменел, и смотрела на пламя, как будто не

верил, что это происходит на самом деле.

— Вытащите маму! — крикнул он мне. В его глазах дрожали слёзы.

Я снова полез внутрь. Дым уже был густой, как стена. В комнате трещал потолок, осыпалась

штукатурка. Я не чувствовал ничего — ни жара, ни дыма, ни того, что руки уже обожжены.

Просто знал, что, если не спасу её — дальше жить смысла не будет.

Я передвигался почти вслепую и кричал, глотая ядовитый дым:

— Алина! Алина!

Но мой голос тонул в треске. Огонь вырос передо мной, как морская волна. Я сорвал с себя

куртку, начал бить по доскам, сбивать его. Продолжил пробираться вперёд, сквозь дым, через

чёрный коридор, где уже трещала потолок.

Я не помню, как именно всё происходило. В памяти остался только жар, гул в ушах и какой-то

нечеловеческий страх.

Не за себя. За Алину.

— Пошли! — наконец я нашёл её. Схватил за руку, рванул на себя.

Она мотнула головой:

— Там деньги… Все, что у меня есть…

— К чёрту! — заорал я. — Живо!

Я толкнул её к окну, но в этот момент где-то наверху рухнула балка. Я успел только закрыть

её собой.

Жар обжёг спину, дыхание перехватило, и всё потонуло в звуке — гул, треск, вопль огня.

Глава 52

Алина

Всё вокруг было серым. Пепел кружил в воздухе, медленно оседал на землю, на мои волосы, на

лицо Матвея. В воздух всё ещё витала горечь и гарь от едва потушенного пожара. Яблони, ещё

вчера готовые плодоносить, теперь стояли, как обугленные тени — чёрные, искривлённые,

безжизненные. Трава сгорела дотла, на месте крыльца — лишь обломки досок и искорёженное

железо.

Дом… Не было больше нашего дома. Только кучка тёплых угольков и горелых досок, из которых

ещё поднимался дым, и запах — едкий, липкий, пронизывающий. Мне казалось, что он навсегда

въелся в мою кожу.

Я сидела на земле, судорожно прижимая к себе Матвея, который дрожал всем телом. Мы оба

дрожали. Он тёр глаза, но слёз не было. Мой смелый мальчик даже сейчас не плакал. А я

тихонько покачивала его, обернув одеялом, будто младенца. Всё вокруг было мёртвым, и только

его дыхание — живое, тёплое — говорило, что мы всё ещё есть.

На обломках того, что было нашим домом, суетились пожарные. Вода лилась, шипела на углях,

превращалась в пар. А я просто смотрела на это всё, внутренне умирая, и на коленях у меня

оседал пепел — тонкий, мягкий, будто снег.

Марк тоже лежал на земле, неподвижный, чёрный от копоти. Лицо всё в саже, губы пересохшие,

обожжённые руки раскинуты по сторонам. Рубашка на нём сгорела почти до кожи. Глаза тоже были

обожжены. Над ним хлопотали медики. — Господи… — прошептала я. — Господи, Марк…

Он не шевелился. Только редкое, хриплое дыхание выдавало, что в нём ещё теплится жизнь. Я

встала, медленно подошла и опустилась на землю рядом с ним. Приложила ладонь к его щеке —

горячая. На моих пальцах осталась сажа и кровь.

В груди у меня был бешеный ураган. Что-то настолько сильное, чему не было ни названия, ни

формы. Слишком много чувств бушевало во мне — боль, вина, любовь, ужас.