— Выпусти меня немедленно!

— Нет, — бросил он резко. — Выслушай меня, черт тебя побери! Я что, так многого прошу?

Просто выслушать… Потом катись на все четыре стороны, я держать не буду!

— Ты поэтому решил меня украсть? Чтобы я слушала твои глупые оправдания? Думаешь, это

способ заставит меня слушать?

Секунду он молчал, потом бросил короткий взгляд на меня. В этих глазах горело что-то такое,

что меня будто обдало жаром.

— Это был единственный способ, — выдохнул он. — Ты бежишь от меня. Ты не даёшь мне ни слова

сказать. Я… Я теряю тебя, Алина.

— Теряешь? Да у тебя никогда меня и не было! Я не твоя вещь, не твоя игрушка, не твой

трофей!

Он резко ударил кулаком по рулю. Я вздрогнула, вжалась в сиденье и примолкла.

— Чёрт… — прошептал он. — Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоит держать себя в

руках. Я просто не умею по-другому. Я пытался… пытался мягко. Ты видела. Но ты закрываешься

от меня. А я не могу, просто не могу тебя отпустить.

Я чувствовала, как мои глаза наполняются слезами. От усталости, от бессилия, от того, что

он снова и снова рушил мои границы.

— Ты не понимаешь… — выдохнула я. — Я не хочу ничего слушать! Не хочу ничего знать!

Он повернул ко мне голову, и в его взгляде не было ни злости, ни ярости — только отчаянная

решимость.

— Но тебе придется, — сказал он тихо.

Я замотала головой и снова начала дергать дверь, в бессмысленной попытке ее открыть, но в

тот же миг он резко потянулся ко мне. Его ладонь легла мне на затылок, лишая всякой

возможности увернуться, и прежде, чем я успела вскрикнуть, его губы коснулись моих.

И я сразу же утонула в этом поцелуе. Горячем, властном, безжалостном. Он больше не

спрашивал разрешения — он брал. И с каждой секундой я ощущала, как моё сопротивление тает,

растворяется, как снег на солнце.

Я пыталась вырваться — в первые секунды. Пыталась ударить его, но мои движения казались

смешными, беспомощными на фоне его силы. И с каждой новой попыткой сопротивляться я только

глубже увязала в этом безумии.

Я уперлась ладонями ему в грудь, попыталась оттолкнуть его, но в какой-то миг я заметила,

что цепляюсь пальцами за его рубашку. Его горячее дыхание обжигало, вкус его языка сводил с

ума, каждое движение губ заставляло мое сердце замирать. Его поцелуй отнимал у меня волю,

лишал права думать, дышать, право быть самой собой. Я слышала, как кровь гулко стучит в

висках, чувствовала, как бешено бьётся мое сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

И вдруг я поймала себя на том, мои губы отвечают на его прикосновения, хоть разум кричал,

что я должна остановиться.

Но я не могла.

Я таяла в его руках, как воск под пламенем. Теряла себя, тонула, и вся моя ненависть к

нему, весь страх, все клятвы держаться на расстоянии сгорели в одно мгновение.

Когда он наконец отстранился, то не отпустил меня — всё ещё держал крепко, будто боялся,

что я снова попытаюсь сбежать. Но о побеге не могло быть и речи. Я дрожала, будто после

лихорадки, и не знала, как смотреть ему в глаза.

— Я знаю, что ты чувствуешь это, — хрипло прошептал он. — Соври мне, скажи, что ошибаюсь.

Я хотела соврать. Хотела сказать, что он мне отвратителен, что я ненавижу его за наглость,

за то, что он украл меня, за то, что украл этот поцелуй — первый в моей жизни.

Но говорить что-либо было бессмысленно после того, как мое собственное тело предало меня.

Он провёл пальцами по моей щеке, и я зажмурилась, потому что от этого простого

прикосновения внутри всё оборвалось. Слёзы предательски выступили на глазах.

— Пусти… — мой голос прозвучал почти жалобно.

— Не пущу, — он прижал меня к себе, и я почувствовала, как бешено колотится его сердце, в

такт моему. — Ты можешь врать себе сколько угодно. Но мне — нет. Я вижу, что ты

чувствуешь...

И в этот миг я с ужасом осознала, что он прав. Я уже не принадлежала себе.

Я могла убегать, прятаться, строить между нам и стены — но всё это было бессмысленно.

Потому что одно прикосновение его губ — и я тонула, как в пучине океана: без надежды, без

выбора.

И я не знала, чего страшнее — его власти надо мной или того, что мне самой это нравилось.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было всё — и вызов, и уверенность, и какое-то почти

безрассудное торжество. Будто он только что окончательно доказал и себе, и мне, что держит

меня в руках, что я больше не могу отрицать очевидного.

— Ну? — тихо произнёс он. — Теперь я могу наконец всё объяснить?

Глава 26

Я сжала губы. Сказать что-то не хватало сил.

— Ты должна знать, как всё начиналось.

Марк провёл рукой по лицу, нервно, будто собираясь с духом.

— У нас, как ты уже успела заметить, всегда собиралась большая компания… Дети богатых

родителей, которым нечем заняться. Меня тогда выгнали из университета, и я целыми днями

околачивался дома. Я ненавидел всё вокруг и себя заодно. Было… пусто. Понимаешь? Скука,

злость, бесконечные, одинаковые ночи, в которых ищешь хоть что-то, что заставит тебя снова

чувствовать.

Я отвернулась к окну. Мне было ясно к чему он клонит, но слышать все это было больно.

— В один из таких ночей кто-то вбросил тему, — продолжил Марк — Что я способен соблазнить

любую. Что нет такой девушки, которая передо мной устоит. И тогда вмешалась моя сестра. Она

сказала: «Есть у нас в группе одна, и она вне твоей лиги … Тихая, правильная, серая мышь. Её

невозможно соблазнить. Она — непробиваемая». И мне бросили вызов…

Я застыла. Они обсуждали меня. Как вещь. Как задачу, которую необходимо решить.

Мне хотелось закричать, ударить его, но я не могла даже пошевелиться.

Марк вздохнул, провёл рукой по волосам:

— Как-то раз мы сидели дома после очередной попойки, страдая от похмелья, и разговор снова

зашёл об этом. Марго показала твою фотографию. Я посмотрел и… — он замолчал, собираясь с

силами. — И сразу сказал «нет». Ты выглядела слишком… Слишком чистой. Словно не от мира

сего. Я не хотел в это лезть, не хотел портить, топтать в грязь... Но тогда парни начали

подначивать. «Испугался? Вот так-то! Она просто тебе не по зубам». Они хотели доказать, что

смогут… Если я отказался тебя соблазнить, то это сделают они…

Я закрыла лицо руками. В горле стоял металлический привкус слёз.

— И тогда я решился влезть в эту глупую игру, — продолжил он. — Не для того, чтобы

выиграть, а для того, что не позволить выиграть им…

Меня затрясло.

— Потом Марго притащила тебя к нам домой. Я увидел тебя вживую. Ты вошла — и всё.

Понимаешь? — его голос стал резким. — Я никогда не думал о тебе как об игрушке. Да, всё

началось как глупая игра. Но когда я увидел тебя — всё изменилось.

— Ты больной, Марк, — выдохнула я, вытирая ладонью слезы. — Чего ты теперь хочешь от меня?

После того, как все мне рассказал? Думаешь, достаточно схватить меня, зажать рот, запереть в

машине — и я вдруг всё забуду? Вы смеялись надо мной! Я была вашей игрушкой, вашей ставкой!

И ты — ты, Марк — самый главный во всей этой грязи.

— Да, — выдохнул он хрипло. — Я должен был отказаться, должен был всё прекратить. Но я

боялся, что если я выйду из игры, то кто-то другой…

— Ты правда думал, что кому-то другому удастся меня соблазнить? — прошептала я, чувствуя,

как горло сжимается.

Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде не было привычной самоуверенности — только

усталость и вина, обнажённые, почти болезненные.

— Не знаю, — его голос сорвался. — Я знаю только, что я виноват. Я запутался. Я ошибся.

— Уходи, Марк, — сказала я глухо. — Мне плевать на то, что ты хотел сказать. Мне плевать на