прознав про отца моего ребёнка, зачем-то регулярно докладывали мне последние новости,

которые долетали до нашей глубинки. Говорили, что Марк подчинился воле отца — поступил

учиться за границу, в какой-то элитный вуз, где готовят наследников крупных фамилий. Потом

вернулся, устроился большой шишкой в столице, быстро поднялся по карьерной лестнице.

Говорили, что он женился — конечно, на девушке из “хорошей семьи”. Что у них была роскошная

свадьба, на которой гуляла вся столичная элита.

Я не смотрела фотографии, хотя знала, что могла бы легко их найти. Иногда пальцы сами

тянулись к телефону — просто вбить его имя, увидеть, как он теперь выглядит, как выглядит

его жена. Есть ли у них дети? Похожи ли они на Марка так, как похож на него мой сын? Но я не

делала этого. Зачем бередить старые раны? Зачем тревожить и без того беспокойное сердце?

Жизнь у Марка сложилась как надо. Как надо было его родителям. Хорошо, наверное, сложилась.

Он получил всё, что хотел, а я — сына, который стал всем для меня. Всё остальное мне

пришлось выгрызать у судьбы, которая частенько впадала ко мне в немилость.

Но если бы можно было повернуть время вспять, я бы всё равно выбрала его и ни о чем бы не

пожалела — хотя бы ради этого мальчика, который остался у меня после всего.

Я очнулась, пришла в себя после болезненного погружения в прошлое, потому что услышала этот

звук. Сначала — глухой, далёкий. Но он стремительно приближался. Гул мотора, скрежет

металла, гудки.

Строительная техника въезжала на нашу улицу.

И я поняла — это началось.

Глава 44

Я уже слышала визг металла, рёв мотора и ритмичный удар ковша по камням. Земля дрожала под

ногами. Я подбежала к окну и увидела, как на улицу въезжают экскаваторы и грузовики с

бетонными блоками — как в самом страшном моем сне. И сразу же выскочила во двор. В еще

недавно чистом и свежем воздухе висел дым от дизеля.

— Эй! — закричала я, подбегая к воротам. — Что вы делаете?! Вы не имеете права!

Мужики в оранжевых жилетах обернулись, посмотрели на меня — презрительно-равнодушно. Они не

собирались со мной разговаривать — они пришли, чтобы выполнить приказ. Из толпы отделился

один — очевидно, прораб, и подошёл ближе, не снимая каски.

— Женщина, отойдите. Здесь не безопасно. Вы можете пострадать…

— Уберите всё это! — я встала прямо напротив экскаватора, перегородила ему дорогу. — Как вы

смеете? Это запрещено!

Он достал из папки бумагу и сунул её мне под нос.

— Вот этот участок куплен. Всё законно. Мы начинаем расчищать территорию.

Я схватила лист дрожащими пальцами — там и правда стоял номер соседнего участка.

— Это дом Кузнецовых, — сказала я глухо. — Они не могли… Они бы ни за что его не продали!

— Могли, — отрезал мужчина. — Уже продали. Вот договор. Всё по закону.

Я смяла протянутую мне бумажку и бросилась через дорогу — к соседям. Там жила пожилая пара

— муж и жена. Они сами родились здесь, родили здесь детей. Они просто не могли продать свою

землю.

Открыв калитку, я застыла на входе в участок. Соседи тоже застыли, увидев меня, над уже

собранными и упакованными вещами.

— Вы… действительно всё им продали? — прошептала я еле слышно. — Да как так? Мы же должны

были вместе бороться…

Старички переглянулись между собой, как школьники, пойманные на шалости.

— А что нам было делать, Алин? — тихо сказала женщина. — Мы старые... Дом рушится, крыша

течёт. А тут денег предложили. И прилично!

— Но ведь это всё… Это же ваша земля! — голос у меня сорвался. — Они же всё тут снесут! И

многоэтажки свои понастроят…

— Знаешь такую поговорку? С сильным не дерись, с богатым не судись, милая, — сказал

старичок, не глядя мне в глаза. — Лучше сейчас за нормальную цену продать, чем... Вообще ни

с чем остаться!

— Можно бесконечно писать жалобы, бегать по судам — но всё это впустую, — поддержала его

жена. — Мы лучше сейчас деньги возьмём, и поближе к детям в Москву переедем… Хватит на

однушку.

Я стояла, не чувствуя ног. За моей спиной снова раздался скрежет строительной техники,

глухие удары, крики рабочих. Запах пыли, горячего железа и масла полез под кожу. Я слышала,

как привычное для этих мест пение птиц захлёбывается в шуме моторов.

К вечеру весь участок за соседским забором будет превращён в пустырь. Старый дом

Кузнецовых, в котором выросло не одно поколение, ляжет грудой досок и строительного мусора.

Больше мне нечего было сказать соседям. Они уже всё решили для себя и своего рокового

решения вряд ли изменят.

Я вышла во двор, закрыла за собой калитку, и побрела обратно. Там, за пыльной оградой, уже

гудели моторы — ковши поднимали землю, ломая старые яблони.

Вдруг я увидела своего сына. Увидела его взгляд — настороженный, взрослый, не по возрасту

серьёзный, и у меня мороз побежал по коже. Мне хотелось окликнуть его, позвать за собой, но

я не успела.

Он вылетел из нашего дома, как стрела, прямо на дорогу. Всё произошло мгновенно: раздался

окрик рабочих, визг тормозов. Прямо перед гусеницами бульдозера возник мой мальчик,

сжимающий в руке большой камень.

— Матвей! — я бросилась к нему, спотыкаясь. — Матвей! Не надо! Пожалуйста!

Но он не слышал. Или не хотел слышать меня.

Он метнул первый камень — прямо в лобовое стекло машины. Потом камни посыпались градом — он

неустанно поднимал и с силой швырял их, целясь точно в окна. Рабочие растерянно смотрели на

маленького бунтаря, разинув рты.

Наконец, одно стекло не выдержало — треснуло и рассыпалось на осколки. Рабочие мгновенно

пришли в себя — заорали, кто-то выругался, кто-то кинулся к нему, но я уже вцепилась в сына,

прикрыла его собой.

— Они всё ломают, мама! — кричал он.

Я пыталась оттащить его подальше от разъяренных рабочих, но сын вырывался, бил руками по

воздуху, пытался метнуть еще камней.

Он был весь в пыли, с разбитыми коленями, с горящими глазами — и как же сильно он в этот

момент был похож на Марка! Не только чертами лица — а этим безумным, яростным упрямством.

Рабочие сгрудились в стороне. Прораб что-то кричал про полицию, про ущерб, про то, что мы

обязательно ответим. А я стояла, обнимая сына, чувствуя, как он дрожит всем телом, как в

груди у него бьётся сердце — быстро, отчаянно, и пыталась его успокоить.

— Всё, тише, тише, — шептала я, — я всё решу. Только не трогай их. Они здесь не при чем.

Они всего лишь исполнители…

Я подняла голову — возле нас стоял тот же прораб.

— Женщина, вы хоть понимаете, что ваш сын только что разбил окно служебной техники? —

спросил он холодно.

— Он ребёнок, — ответила я тихо. — И вы знаете, почему он это сделал!

— Я буду вынужден сообщить об этом инциденте, — бросил он и пошёл прочь. — И вы за него

поплатитесь!

Я держала сына за плечи. Он дышал неровно, всхлипывал.

— Прости, мам, — прошептал он. — Я не хотел, чтобы они всё забрали.

— Я знаю. Ты хотел защитить…

Пыль вокруг нас стояла столбом, солнце выжигало глаза. Я смотрела на расколотое стекло

бульдозера — и видела в нём свое испуганное лицо. У меня тряслись руки — но не от злости, а

от страха за сына.

— Ты хоть понимаешь, что мог погибнуть? — смогла я выдавить эти страшные слова наконец. —

Ещё чуть-чуть и...

— Они всё ломают, — перебил он. — Ты сама видела!

— Но ты не можешь вот так…

— Почему? — он повернулся ко мне. — Они же сами пришли сюда, чтобы забрать нашу землю.

Я замолчала. Иногда он говорил как взрослый, как будто в нём жило сразу два человека —

мальчишка и кто-то другой: старше, злее, сильнее. Он всегда готов был броситься на