амбразуру, чтобы защитить, кому-то что-то доказать или разрушить — неважно что, лишь бы не

стоять в стороне.

Я знала, откуда в нём это берётся. Каждый раз, когда он смотрел вот так — прямо, не моргая,

я видела Марка. Он был слишком похож на него. И с каждым годом становился похож всё сильнее.

Тот же наклон головы, та же манера поджимать губы, когда злится, тот же упрямый взгляд. Я

видела, как он растёт, и понимала, что если в нём есть хотя бы крупица того огня, что была в

Марке, то мне придётся приложить немало усилий, чтобы этот огонь не спалил его изнутри.

— Матвей, — позвала я тихо, — больше так не делай, слышишь?

Он опустил голову.

— А если они завтра опять приедут?

— Тогда я сама с ними поговорю.

— И что толку от твоих разговоров? Они сильнее. Ты ничего не сможешь…

Я почувствовала, как всё сжалось внутри.

— Я смогу, — горячо пообещала я. — Обязательно смогу!

Я провела рукой по его голове, а он отстранился. В девять лет он уже не нуждался в утешении

— или просто не позволял себе его. И это в нём тоже было от Марка.

Мне было страшно — только теперь не за дом и землю, а за него.

Глава 45

Утром пришло письмо: “Рассмотрение дела о нарушении границ земельного участка.”

Я перечитала дважды, потом трижды. Ошибка. Быть такого не может! Всё оформлено по закону,

каждый метр, каждый документ проверен ещё мамой. Я собрала всё, что у нас было:

свидетельство о праве, кадастровый паспорт, распечатки прежних карт, и отнесла проверяющим

органам. Думала, что они просто проверят и закроют дело. Как же я была до смешного наивна!

Очень скоро я получила извещение о наличии расхождений в сведениях об участке в рамках

межевого дела. Потом — приглашение на выездную комиссию для уточнения границ.

Я позвонила в муниципалитет — меня бесконечно переводили на “другого специалиста”. Один

обещал “разобраться”. Но никто, разумеется, мне не перезвонил.

Вместо этого снова появилась та же бригада, которая накануне работала на соседском участке.

— По кадастровым планам граница проходит здесь, — сообщил мне прораб и воткнул столб в

землю, прямо посередине моего сада. — У нас предписание.

— Это ошибка!

— Есть межевой план, есть постановление. Работы идут в рамках закона.

Я ходила по инстанциям. Писала заявления, обращения, звонила, стояла в очередях. Не спала

ночами. Слушала, как под окнами гремят фуры. Они проезжали по просёлочной дороге, будто

нарочно с включёнными фарами. Земля дрожала, посуда звенела в шкафу. Отвратительный запах

дизеля отравлял чистый воздух. Моторы гудели, будто предупреждая: скоро настанет твоя

очередь.

Я пыталась найти адвоката. Один, проверив бумаги, сказал мне прямо в лицо, не скрывая

сожаления: «Вы знаете, дело явно заведомо проигрышное. У них всё куплено. Я не могу

рисковать». Другой просто отрицательно покачал головой. Третий, не глядя на бумаги,

произнёс:

— Против системы идти трудно, поэтому я не пойду. Но вы попробуйте не сдаваться…

Ещё один честно признался:

— Идти против застройщика? Это же самоубийство!

Одна за другой ко мне в дом приходили проверки: нашли неисправность в электропроводке,

несоответствие подключений, счетчики вдруг оказались не учтены должным образом. Каждый акт

требовал ответной бумаги, экспертизы, денег. В результате — измотанные нервы, тысячи рублей

на вызов специалистов, недосып и... Ничего. Никакого результата.

Я держала оборону, но против меня была целая система.

Деревня стремительно пустела. На главной улице выросла трава по колено.

Оставшиеся соседи старались не смотреть мне в глаза.

«Продавай, Алиночка. Это выгодно сейчас. Не лезь на рожон» — говорили мне сдавшиеся. —

«Подумай о ребёнке. Не искушай судьбу».

Но я никого из них не слушала и, судя по тому, что случилось потом, очень зря.

Потому что пришли они. Двое в костюмах, женщина с бейджиком “Отдел опеки и попечительства”.

Они знали, где ударить больнее всего.

— Проверка по обращению, — бодро отрапортовала женщина. — Сообщили, что ваш сын проявляет

агрессию — разбил технику на стройке.

— Он испугался, — попыталась я объяснить. — Это была паника. Они ехали прямо на нас…

— Мы всё понимаем, но должны проверить условия проживания.

Они внимательно осмотрели все комнаты, перерыли все вещи, заглянули в каждый угол,

непрерывно записывая что-то в своих блокнотах.

— У вас в семье были проблемы с алкоголем, насколько я вижу из архивных данных? Родители,

кажется, стояли на учёте в опеке? — спросила женщина, смотря на меня чуть сверху. — Были

лишены прав?

— Какое это имеет отношение к…?

— Понимаете, яблоко от яблони… Мы обязаны наблюдать.

Они ушли, а я долго обнимала сына.

— Мам, они что, хотят меня забрать? — спросил он растеряно.

— Нет, — отрезала я. — Никто тебя не заберёт. Даже не думай об этом!

Но могла ли я быть на сто процентов уверена? Я уже хорошо усвоила — когда система захочет,

она найдёт причину.

Следом за опекой пришёл участковый. В связи с необходимостью профилактической беседы по

факту правонарушения — как он сам сообщил нам.

— Это хулиганство, — сказал он. — От строительной компании поступило заявление.

— Я просто оплачу понесённый ущерб, — попыталась договориться я.

— Нет, не всё так просто, — пожал плечами представитель власти. — Придётся поставить Матвея

на учёт. Нужно понаблюдать… Он склонен к агрессивным действиям.

Я смотрела на сына — он понуро сидел на стуле, сжимая кулаки.

Внутри меня полыхала ярость. Это уже была не просто борьба за землю. Это была грязная,

очень личная война. Я знала, чьих это рук дело. Марку достаточно было позвонить. Сказать

пару слов — и механизм запустился. Вот только под ударом оказался мой ребёнок.

Вечером, когда сын заснул, я долго сидела рядом, слушала, как он дышит. Его лицо во сне

казалось другим — спокойным, умиротворённым, как будто всё это происходило не с ним. Я

гладила его по волосам и шептала:

— Никто тебя не заберёт. Никто, слышишь? Я никому тебя не отдам.

Он чуть шевельнулся, пробормотал что-то невнятное и снова погрузился в сон. Я подождала,

пока дыхание снова станет ровным, и вышла в сад. Воздух был влажный, густой, пахло землёй и

чем-то прелым — осень подступала. Я просто хотела немного тишины. Побыть наедине с собой,

подумать.

Я села на старые, поржавевшие качели, и покачивалась медленно, слушая пение ночных птиц,

как вдруг раздался знакомый голос.

— Не спишь?

Через калитку заглянул Яр.

— Поздно уже, — сказала я, но он всё равно вошёл.

— Знаю. Просто у тебя горел свет. Думал, может, ты ещё не спишь.

— Как-то не спится, — усмехнулась я. — У нас тут весёлое время: суды, опека, полиция, и

бонусом — отключили воду.

Он подошёл и сел рядом на качели. Металл заскрипел под тяжестью его тела. Долгое время мы

молчали. Он смотрел на дом, на окна, где горел слабый свет, потом — перевел взгляд на меня.

— Ты похудела, — сказал он тихо. — Осунулась. Побледнела.

— Я устала.

— Ты так себя загонишь… Ребёнку нужна здоровая мама.

— А что предлагаешь мне делать? Продать дом? Сдаться? Это единственное, что у меня

осталось.

— У тебя еще есть сын.

— Вот именно поэтому я не имею права опустить руки.

Он отвёл взгляд, потер ладони, потом тихо сказал:

— Я всё ещё рядом. Всё ещё жду…

Эти слова задели старую рану. Я тоже отвернулась, не в силах сейчас смотреть на него.

Яр делал мне предложение дважды. Впервые — когда я только приехала из роддома. Второй раз —

спустя годы, после похорон приемной мамы.

А я ни разу даже не восприняла его слова всерьёз.