к деньгам, к имени, к нашему дому!

Пятясь назад, я подняла руки, будто это могло остановить поток гнева, который изливался на

меня.

— Думаешь, я не видела, кто ты такая? — кричала она. — Я тебя насквозь видела с самой

первой секунды! Жалкая деревенская дворняжка, сирота, без роду, без племени! И ты хотела

попасть в нашу семью? — она издала какой-то нервный смешок. — Хотела носить нашу фамилию?!

Я отступала, чувствуя, как ступни скользят по паркету.

— Я не хотела ничего… я просто…

— Врёшь! — она шагнула вперёд, и я почувствовала запах вина, тяжёлый, терпкий. — Ты хотела

выжить из Марка всё, что можно, а теперь, когда с ним такое произошло, решила бежать! Мой

внук! — выкрикнула она с каким-то звериным надрывом. — Мой внук от такой, как ты? Почему я

сразу не поняла, что это невозможно! Это ты заставила меня поверить! Ты дала мне ложную

надежду, а теперь разбила ее!

Она сорвалась — не просто закричала, а словно сбросила с себя последние остатки

самообладания.

— Я не позволю! Не позволю, чтобы такая грязь как ты касалась имени моего сына!

— Вы не понимаете… — начала я, но она уже не слышала.

— Понимаю! Слишком хорошо понимаю! — она подошла почти вплотную. — Думаешь, ты всё

просчитала, да?

— Нет… — выдохнула я.

Но она не дала мне закончить.

— Замолчи! Замолчи, пока я сама не заставила тебя!

И в следующий миг всё случилось — быстро, скомкано. Её рука взлетела, но не ударила. Она

просто толкнула меня — резко, грубо, будто хотела отодвинуть, но не рассчитала силы. Или

наоборот — рассчитала их слишком точно?

Я отпрянула, но за спиной — пустота. Воздух. Край лестницы.

На долю секунды я увидела, как её лицо изменилось — будто она сама не поверила в то, что

только что сделала. А пол подо мной уже исчез.

И я полетела вниз, не чувствуя тела. Не успела даже закричать. Только короткий, отчаянный

вдох — и темнота.

Глава 41

Очнулась я уже на полу — на холодном мраморе. Всё тело ломило — казалось, я пересчитала все

ступеньки своими ребрами, пока катилась по ним. Но всё это было неважно. Любая боль меркла

перед внезапной острой болью в низу живота.

Я подняла голову и попыталась сфокусировать расплывающийся взгляд. Там, наверху, стояла

мать Марка. В свете люстры её лицо казалось таким благородным, собранным, даже спокойным.

Словно то, что только что произошло, это всего лишь неприятное происшествие. Случайная

досадная мелочь, которую нужно немедленно уладить.

— Да, да, конечно, — она говорила по телефону с подчеркнутой тревогой. В голосе звучала

фальшивая дрожь. — Срочно приезжайте! Случилось страшное… Моя невестка упала. Да, прямо со

ступеней вниз… У нас очень высокая лестница. Я боюсь, что она может потерять ребёнка!

Она смотрела на меня, и я видела — на ее лице нет ни капли паники, ни тени растерянности.

Только холод.

— Да, она беременна, — добавила она. — Приезжайте скорее, прошу вас!

А потом, опустив телефон, посмотрела вниз — прямо на меня. В ее холодном взгляде мелькнуло

удовлетворение, словно в глубине души она была даже рада такому исходу. Рада избавиться от

меня и от ребенка. Не было в ней ужаса, не было сожаления. Не было раскаяния.

Я хотела что-то сказать, но не смогла. Лицо исказила гримаса. Боль накатила резко, будто

кто-то вонзил нож внутрь и провернул. Я не могла дышать. Перед глазами всё плыло.

— Потерпи, — бросила она небрежно. — Скоро приедут. Скоро всё закончится...

Я тихонько завыла, а её каблуки размеренно поцокали по мрамору.

Я не могла этого допустить. Я не переживу, если «всё» закончится. Ребенок — это моё всё!

Я попыталась повернуться, подняться хотя бы на локти — и тогда увидела: на белоснежном

мраморе расползалось тёмное пятно.

Кровь.

Я смотрела на неё, не веря. Красное на белом. Внутри поднималась паника. Я не чувствовала

ни ног, ни рук, только отчаяние. Неужели это конец?

— Помогите… — вырвался у меня жалобный стон.

Я не могла поверить, что это всё действительно происходит со мной.

— Пожалуйста… — прошептала я, корчась в муках. — Ребёнок…

Я попыталась нащупать опору, но ладони скользили по мрамору. На пальцах оставались красные

следы. И крутилась в голове отчаянная мысль — только бы не он. Только бы не ребёнок.

Я хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и не могла надышаться. Казалось,

лёгкие перестали слушаться, внутри всё горело и сжималось. Боль шла волнами — то отпускала,

то снова накатывала, будто кто-то давил изнутри.

Я знала одно: если я сейчас потеряю ребёнка — то потеряю всё, что осталось от Марка.

Последнюю нить, связывающую меня с ним, с его голосом, с его руками, с тем, что было между

нами.

Ужасная неизвестность. Неизвестно, спасут ли малыша. Неизвестно, бьётся ли еще его

маленькое сердечко. Неизвестно, узнает ли Марк когда-нибудь, что у него был шанс стать

отцом…

Скорая ехала бесконечно долго. На всю оставшуюся жизнь я запомнила этот звук — далёкий,

прерывистый, словно из другого мира. Сирена, потом голоса, холод носилок, свет фонарей в

глаза.

Потом — больница. Меня отвезли в самую обычную областную, где я долго лежала на каталке в

коридоре, дожидаясь, когда хоть кто-нибудь обратит на меня внимание. Врачи были грубы и

равнодушны. Они проходили мимо, не смотрели мне в глаза, отвечали сквозь зубы, будто я была

досадной помехой.

Месяцами с меня сдували пылинки, а теперь резко скинули обратно в суровую реальность.

Кто-то из врачей раздражённо велел мне успокоиться, заявив, что я тут не одна такая, кто-то

даже рявкнул на меня. И только когда я начала кричать — по-настоящему, отчаянно, в голос,

как зверь в капкане — они наконец-то сдались и позвали врача с аппаратом УЗИ. Раздался звук.

Едва уловимый, неровный, но живой.

Сердцебиение. Я замерла. Не могла поверить, что действительно слышу это. Казалось, сердце у

меня и у него бьётся в унисон, одно внутри другого.

— Пока жив, — бросила женщина-врач устало. — Посмотрим, сохранится ли.

Потом мне поставили капельницу. Никто ничего не объяснял. Никто не сказал — будет ли он

жить, что со мной будет. Ночь прошла в каком-то вязком оцепенении.

Иногда кто-то из врачей подходил ко мне, проверял капельницу, мерил давление, говорил сухо

и быстро. Я не спала, не ела — просто лежала, глядя в потолок. Молилась. Не прерывала ни на

секунду слова бесконечной молитвы.

А утром я дозвонилась до мамы. Когда услышала её голос, такой родной и любимый, не смогла

выдавить ни слова. Но она, наверное, сразу же поняла, что это я по одному только неровному

дыханию.

Через час она уже стояла в дверях палаты — уставшая, растрёпанная, постаревшая минимум на

пять лет, с глазами, в которых было столько боли, что я отвернулась, не выдержав. Мы

обнялись и долго рыдали, уткнувшись друг в друга. Я не могла говорить, не могла объяснить,

что именно со мной произошло, не могла рассказать, через что мне пришлось пройти — но это и

не нужно было. Она просто гладила меня по голове, по руке, шептала что-то ласковое,

успокаивающее. И в её объятиях я будто снова стала маленькой девочкой.

Я не знала, что будет дальше — но рядом была она, и маленькое сердечко внутри меня всё ещё

билось. И пока что этого было достаточно.

Глава 42

Оставшиеся месяцы беременности прошли все в той же больнице. Я почти не вставала — врачи

рекомендовали лежать и упорно не давали никаких гарантий. До самого последнего месяца я не

была уверена получится ли выносить. Тело больше не принадлежало мне. Все его ресурсы были