реабилитацию за границу. Он был жив и здоров. Но для меня он умер.

Не будет никаких объяснений. Никаких «прости». Мне не дали шанса.

Я осталась там, где и начинала — в нищете, только еще и с младенцем на руках и без

перспектив на лучшее.

Но теперь у меня было кое-что другое. Что-то, что невозможно отнять. Маленькое, тёплое,

настоящее. Моё.

Мой ребенок. И я готова была жить и бороться ради него.

Глава 43

Десять лет пролетели — как один миг, как одна бесконечная бессонная ночь.

Я работала и училась без отпусков и выходных. Диплома у меня не было, но было много знаний,

которые я успела нахватать ещё в колледже, и, наверное, просто умение выживать. Я бралась за

всё, что мне предлагали. Доучивалась самостоятельно по ночам, когда сын спал. Бесплатные

курсы, видеоуроки, форумы. Сутками сидела за стареньким ноутбуком, на котором всё зависало,

и пыталась разобрать чужой код. Иногда от усталости засыпала прямо за клавиатурой. Иногда

хотелось выть от тоски.

Но что-то во мне не позволяло сдаться. Я шла шаг за шагом к своей цели. Сначала —

простенькие задачки, потом первые заказы на фрилансе. Потом — первая оплата в долларах. Я

навсегда запомнила тот день. Сидела на кухне, смотрела на экран и не верила своим глазам.

Это были небольшие деньги, но мне они тогда показались просто огромными. Я снова

почувствовала, что действительно смогу вытащить свою маленькую семью из ямы этой

беспросветной нищеты.

Мама всегда была рядом, всегда готовая подхватить, поддержать. Без неё я бы ни за что не

справилась. Я почти не помню, чтобы она отдыхала. Она не давала себе права уставать.

Она заботилась о моем сыне так, как будто он был её родным внуком — даже больше. Многие

родные, наверное, не заботятся так. Она вставала к нему по ночам, утешала, когда у него

резались зубки, варила супы, кормила, учила читать. Ей всё это давалось тяжело — и

физически, и морально, но она никогда не жаловалась. Говорила только одно: “Главное, чтобы у

меня хватило здоровья его вырастить. Хотя бы до школы…”

Её хватило ровно на то, чтобы отвести моего сына в первый класс. Помню, как она стояла у

школьных ворот в своём стареньком пальто, держа в руках букет для учительницы, и пыталась

улыбаться, чтобы я не видела, что ей даже дышать уже тяжело. Через месяц её не стало.

Она ушла именно в тот момент, когда я начала подниматься. Как будто это была её последняя

задача — дождаться, пока я встану на ноги. А потом отпустить. Мне наконец-то по-настоящему

улыбнулась удача, я устроилась на первую серьезную работу с внушительной зарплатой — а она

ушла. Не выдержало её бедное сердце.

С того дня всё, что я делала, потеряло свой вкус. Ни одна победа, ни одна удача больше не

приносила радости.

Я думала, что на этом всё закончится, что отпустить её и объяснить произошедшее сыну будет

самым сложным. Но впереди нас ждали новые испытания.

Через неделю после похорон к нам заявились её внезапно обнаруженные родственники. Те самые,

кто годами не звонили, не приезжали, не интересовались, но всё-таки были кровной родней. Я

видела их один раз в жизни, мельком, когда мама лежала в больнице. Её племянник Коля с женой

Ларисой. Тогда они пришли "повидаться", но по глазам было видно: приехали они не из-а

большой любви, а чтобы разнюхать сколько еще ей осталось.

А теперь — вот они, снова на пороге. С запахом перегара, с мятыми куртками и наглыми

глазами.

— Ну что, — сказал Коля, проходя в дом, даже не снимая обуви, — живешь здесь, значит?

— Мы жили здесь с мамой, — ответила я тихо.

— А теперь, когда мамы нет…— он ухмыльнулся. — Всё это по наследству наше.

Я не понимала, о чём речь. Да, дом, в котором мы жили, действительно принадлежал моей

приемной матери. Но она оставила завещание — она же знала, к чему всё идёт, она готовилась.

И хотела оставить все нам. Но, как оказалось, завещание можно оспорить. И её племянник

открыто заявил о своём желании вступить в эту борьбу и не поскупиться на адвоката.

Я стояла, как вкопанная, держа сына за руку. Он испуганно прижимался ко мне. А незваные

гости ходили по дому, открывали шкафы, обсуждали, что будут делать с жильём дальше — продать

или сдать? Я не выдержала и в грубой форме попросила их уйти.

— Здесь ребёнок, — попыталась я их урезонить. — Не устраивайте это при нём.

Женщина усмехнулась:

— А ты бы лучше подумала, куда пойдёшь жить, когда всё решится.

Они сели за стол, достали бутылку, закурили прямо на кухне. Говорили громко, вели себя как

хозяева. Лариса, пухлая, с красным лицом, всё время причмокивала и гладила скатерть, словно

приценивалась.

— Земля-то неплохая, — рассуждала она, — огород большой, сад. Дом хоть и старый, но

добротный, и зимой в нём тепло. И близко к столице, опять-таки! Решено — продавать будем!

Ты, значит, освобождай.

— Что значит “освобождай”? — я возмутилась.

— Всё поровну делится, — пожал плечами Коля. — Но мы можем продать свою долю. Если хочешь —

можешь выкупить.

У меня перед глазами стояла мама — её руки, её улыбка. Всё, чем был для неё этот дом.

Отдать? Этим? У меня было ощущение, что я теряю её снова — уже не тело, а то, что она

оставила мне в память о себе. Дом, сад, ту самую землю, на которой росла я и рос теперь мой

сын. Я не могла допустить подобного.

Я едва успела получить свою первую большую зарплату, и вся она ушло на лекарства, больницы,

на отчаянные попытки снова её спасти. На похороны. Но я готова была пойти на всё, чтобы

сохранить то, что мне дорого. На следующий день я поехала в банк и взяла займ. Огромный,

страшный, такой, что потом несколько ночей просто не спала от страха перед будущим. Смогу ли

я вообще расплатиться?

Но я знала — нельзя иначе.

После этого я работала, как проклятая. Расплатилась с долгом, привела всё в порядок —

сделала дорогостоящий ремонт в доме, поменяла крышу, расчистила сад. Мы с сыном даже

съездили на море — первый раз в жизни. Он бегал по песку, смеялся, строил замки, а я

смотрела на него и думала, что моя мама должна была это видеть. Но, к сожалению, так и не

увидела.

Так и не узнала, что её маленькая девочка всё-таки смогла встать на ноги, как она мечтала

когда-то.

Я осталась совсем одна с сыном. У нас с ним больше не было ни единой родной души. Малыш

рос, умнел, задавал вопросы, на которые я не всегда находила ответы. И все чаще я видела в

нем знакомые черты. Я видела в нем Марка. Особенно когда он хмурился или отводил взгляд. Я

ненавидела себя за это узнавание. За то, что сердце всё ещё сжималось при упоминании его

имени.

А ведь прошло десять лет. Но память не умирает, и со временем не перестаёт болеть. После

первой любви, которая обернулась первым предательством, навсегда остался привкус — как после

горькой пилюли, от которого невозможно избавиться.

Все эти годы у меня никого не было.

И быть не могло.

Когда каждый день начинается с тревоги, места для любви просто не остаётся. Когда всё

внутри отдано ребёнку, работе, дому — ты просто не можешь позволить себе роскошь чувств.

Иногда я ловила себя на том, что за эти годы ни разу не прикасалась к другому человеку — не

обнимала, не целовала. Только сына, только его пахнущую солнцем макушку.

Марка я не вспоминала. Почти никогда. Только в снах он возвращался ко мне. Таким же, каким

я увидела его в последний раз — высокий, сильный, мужественный. С глазами, в которых можно

утонуть. И я просыпалась в холодном поту, потому что знала — теперь в этих глазах не было

ничего, кроме равнодушия.

Я не узнавала про него специально — просто запретила себе. Но «добрые люди» в посёлке,