этом взгляде не было тепла — только неестественная, жадная сосредоточенность.

— Господи… — прошептала она, делая шаг ближе. — Мой внучек…

— С чего вы взяли, что это мальчик? — сказала я тихо. — Может, это будет девочка…

— Это неважно! — она нервно усмехнулась. — Это его ребенок! Ребенок Марка. Его плоть и

кровь!

Я не успела возразить, не успела сказать, что ребенок — и моя плоть и кровь тоже, как она

вдруг спросила:

— Стоп, а ты уверена… Уверена, что… что это его?

Я не сказала ни слова. Мне показалось слишком унизительным хоть что-то на эту фразу

отвечать.

— Прости, — сказала после напряженной паузы. — Я не то хотела сказать. Просто… — она тяжело

выдохнула. — Я не знаю, выживет ли он. И если… если нет… — голос у неё сорвался. — Тогда

хоть кто-то останется… Хоть кто-то от него.

Я молчала. От этих слов всё внутри сжалось. Мне хотелось закричать, что он не умрёт, что он

очнётся, что это всё неправда, но я не могла выдавить ни звука.

Она наклонилась, заботливо поправила мне одеяло, как будто я внезапно сама стала маленьким

ребёнком.

— Ты не волнуйся, — тихо сказала она. — Не думай об этом сейчас. Я всё устрою. Главное,

береги себя. А обо всем остальном я позабочусь...

Она села рядом, а мне от ее близости стало труднее дышать. Мне начало казаться, что я

чувствую на себе ее тяжелый взгляд — она, не отрываясь, пялилась прямо на мой плоский живот.

Мне стало холодно. Я натянула одеяло повыше, прикрываясь.

Она заметила мой жест, усмехнулась едва заметно.

— Не бойся. Я не собираюсь тебе вредить.

Только взгляд у нее при этом оставался цепким, каким-то болезненно внимательным,

собственническим. Так обычно смотрят на то, что должно принадлежать только тебе.

— Обязательно нужно есть, спать и не волноваться… — сказала она, и как раз в этот момент в

палату вошла медсестра с подносом, полном еды.

— Но я не голодна....

— Неважно. Ты будешь есть! — отрезала она строго. — Я не позволю тебе угробить моего

ребёнка!

Глава 39

Я и опомниться не успела, как меня поселили в этой палате — соседней с той, где лежал Марк.

Сказали, что так будет «удобнее». Удобнее кому? Конечно, к этому времени я уже хорошо

понимала, что никакая это не забота. Это — надзор.

Мать Марка хозяйничала в этой клинике, словно в собственном доме. Не только медсёстры, но

даже врачи слушались её беспрекословно. Никто из персонала не сомневался: последнее слово

всегда за ней.

В моей палате всегда пахло её духами — терпкими, тяжёлыми, от которых меня постоянно

мутило. Она всегда появлялась внезапно, в разное время дня, как будто специально ловила меня

врасплох. Заходила каждые несколько часов, подробно выспрашивала у врачей сплю ли я, елa ли,

что именно съела. Мне кусок в горло не лез и постоянно тошнило, а из-за нее меня пытались

накормить чуть ли не с ложечки.

— Ты слишком бледная. Нужно гулять, — сказала она, оглядывая этим своим тяжелым взглядом. —

Но не выходи дальше двора! Врачи беспокоятся…

Я знала: под «врачами» она имела в виду себя и только себя.

Я не успела даже осознать, что беременна. Моё тело ещё не изменилось, но я уже не

принадлежала даже самой себе. Мать Марка просто взяла всё под свой контроль. Она говорила с

врачами, решала, что я должна есть, когда отдыхать, кому можно входить в палату. И ответ

всегда был один — никому.

Даже мою маму не пустили. Я слышала, как она спорила на ресепшене, а потом её голос

сорвался, и всё стихло. Через час в палату вошла моя «надзирательница».

— Тебе нельзя волноваться, — сказала она тихо. — Любой стресс вреден.

Я не спрашивала, куда делась та женщина, что пришла меня навестить. Я и так знала — мою

маму просто выставили за дверь.

Каждый день она находила повод поговорить со мной — но не ради общения, а чтобы выспросить.

Её интересовали мое детство — как родилась, чем болела, мои родители и родственники — кто

они были и чем занимались. Но из ее расспросов я очень скоро поняла, что она уже успела

навести справки и что она знает мою биографию лучше меня самой.

— Значит, они были алкоголиками, — сказала она о моих родителях, не скрывая своего

отвращения. — Это… печально. Надеюсь, эти гены не передадутся ребёнку.

В первый же день, когда она узнала о моей беременности, потребовала у врачей сделать

обширный генетический тест — НИПТ, чтобы быть уверенной в том, что ребенок здоров. Она сама

принесла мне результаты и объявила торжественно, не спросив даже хочу ли я заранее об этом

узнать:

— У нас будет мальчик!

Я тихо охнула, опустившись на кровать. Меня убила эта ее фраза — «у нас». Мне казалось,

что, если бы она могла, она бы и вовсе оставила меня за скобками, чтобы этот ребенок

принадлежал единолично только ей.

Пока я отходила от шока, она уже сообщила мне имя — имя для моего будущего сына, которое

она сама выбрала, не спросив моего мнения — и принялась расписывать, как всё должно быть:

роды в частной клинике, няня с медицинским образованием, потом частный английский сад,

английская школа, университет за границей…

Я слушала все это, постепенно осознавая, насколько серьезно я влипла. Передо мной была

женщина, которая всё подчиняла своему контролю — даже жизнь ещё не родившегося ребёнка. И

мне вдруг стало бесконечно жаль Марка. Я ясно увидела, как тяжело было ему, такому

свободолюбивому: в постоянном напряжении, под её бесконечными требованиями. И мне стало

страшно от мысли, что на его месте теперь может оказаться мой малыш.

Я прикрыла глаза и мысленно обратилась к любимому: «Марк, проснись… пожалуйста, приди в

себя… Иначе я не выдержу».

Но очень скоро я поняла, что врачи больше не собираются сообщать мне о состоянии Марка, а

его мать лишь сухо повторяла: «всё под контролем». На любые вопросы звучал один и тот же

ответ:

— Ему нужно время. Тебе — покой.

Покой, в котором можно сойти с ума.

Я бы, наверное, выплакала все слёзы, если бы мне позволили. Но даже плакать мне было

запрещено.

— Ты не должна себя расшатывать, — говорила она. — Ты теперь отвечаешь не только за себя.

Она всегда говорила спокойно, но от её тона хотелось сжаться и исчезнуть. И я действительно

перестала плакать. Только внутри будто что-то застыло, замерло, так и не найдя выхода.

День сменял ночь, но ничего не менялось. Я больше не знала, сколько времени прошло — три

дня, пять, неделя? Телефон у меня забрали почти сразу — будто это было не средство связи, а

оружие. Она объяснила это «заботой»: чтобы я не волновалась, не читала глупостей, не

общалась с посторонними. Но я понимала — ей просто нужно было полное подчинение. Моя связь с

внешним миром оборвалась.

Я понимала, что долго не выдержу. Мать Марка все глубже погружалась в какое-то безумие. Мне

было страшно от того, что впереди еще девять месяцев этого неотступного надзора. Но еще

страшнее от того, что будет после — после того, как ребенок родится.

Не трудно догадаться о том, что случится дальше — меня просто вышвырнут за дверь, как

отслуживший свое инкубатор.

Больше всего на свете я боялась, что у меня заберут моего мальчика.

Я всё чаще ловила себя на мыслях о бегстве. Мне хотелось сбежать — и унести с собой под

сердцем самое дорогое, что у меня осталось от любимого.

Раз за разом я мысленно прокручивала свой маршрут — через лестницу, потом к лифту, через

приёмный холл… Если добегу до двери — дальше хоть куда, пешком, босиком, неважно. Главное —

выйти.

Однажды ночью я решилась. Тихо приоткрыла дверь палаты, стараясь даже не дышать. Дошла до

конца коридора, уже почти повернула за угол — и наткнулась на медсестру.