— Куда вы собрались? Вам нельзя покидать палату! — воскликнула она испуганно.

Я попыталась уговорить ее, в надежде на то, что она сжалиться и поможет мне, но женщина

осталась глуха к моим мольбам.

Она вздохнула, как будто говорила с упрямым ребёнком.

— Зачем вы всё усложняете?

Потом взяла меня за локоть, развернула и молча отвела обратно в палату.

Наутро пришла мать Марка.

— Здесь хорошее место, — сказала она. — Отличная клиника. Они могут обеспечить тебе

достойный уход. Но если тебе так тесно в этих стенах… У меня дома тебе будет лучше. Я смогу

сама присматривать за тобой. Пойду скажу, чтобы собрали твои вещи.

Вот так она снова приняла решение, не спросив меня ни о чем. Она ясно дала понять, что не

собирается считаться с моим мнением, да и вообще со мной.

Так я снова оказалась в проклятом особняке — огромном, пустом, как музей, как декорация из

фильма.

— Добро пожаловать домой, — поприветствовала меня надзирательница.

Глава 40

Дни в заточении тянулись бесконечно долго. Утром ко мне приходила медсестра, которая

проверяла давление и заставляла встать на весы, потом приносили завтрак. К обеду появлялась

сама хозяйка дома — она тщательно следила, чтобы я поела и приняла все необходимые витамины.

Оставшуюся часть дня я проводила в полном одиночестве — если не считать охранников,

рассыпанных по периметру сада. К вечеру она возвращалась снова — усталая, раздражённая — и

выводила меня «погулять».

Без неё я не могла даже выйти из дома. Телефон мне так и не вернули. О состоянии Марка

никто ничего не сообщал — только туманное «без изменений». Я не знала, жив ли он, дышит ли.

К нему меня не пускали. Даже письма, которые я писала и слезно просила просто положить к

нему на кровать, оседали на её столе.

Отец Марка почти не появлялся в доме. Скорее всего, они уже очень давно не жили вместе, не

были полноценной семьей, но принять это ей было, видимо, нелегко. А в какой-то момент он и

вовсе исчез, перестал даже заходить ненадолго. Марго тоже не появлялась в доме, и я даже не

могла предположить, где она.

Мать Марка пила каждую ночь и это уже не получалось скрывать. Она не просто «выпивала», как

говорят про усталых женщин среднего возраста — она напивалась. Начинала она всегда одинаково

— бокал вина за ужином, потом запиралась в своей комнате и в ход шло что-то покрепче.

Иногда она приходила в мою комнату. Могла просто стоять у двери и смотреть на меня, и от

этого взгляда мне становилось не по себе. Я прикрывала свой уже заметно округлившийся живот

руками. Мне было страшно от ее молчания.

Алкоголь снимал с неё маску сдержанности — и без нее это была одинокая, разочарованная

женщина, переполненная горечью, от которой ей некуда было деться. И она выливала всю ее на

меня. Садилась рядом и начинала говорить о сыне. О том, каким он был. Каким должен был

стать. И каким так и не стал.

Я боялась засыпать. Боялась, что она будет трогать мой живот.

— Всё ради него, — шептала она, пытаясь уловить пока еще незаметные шевеления малыша. — На

этот раз я не допущу ошибок. И никому не позволю всё испортить…

Все эти разговоры о будущем еще нерожденного ребёнка — я всё яснее понимала, что в этом

будущем нет меня. Мне там попросту нет места. Там только её внук, наследник, и она, его

бабушка, возомнившая себя его матерью, желающая исправить все ошибки, которые она якобы

допустила в воспитании старшего сына.

Почти каждую ночь мне снилось, что после родов ребёнка уносят, а я не успеваю на него даже

взглянуть. И у меня нет ни единого шанса это остановить. Что я одна могу сделать против

власти, которой обладает это семейство?

Я всё время думала о побеге. У меня не было телефона, не было денег. Охрана день и ночь

торчала у ворот, камеры были напиханы по всему дому.

Этой ночью я не спала вовсе. Лежала, уставившись в потолок, и думала, как вырваться из

ловушки, в которую я по глупости угодила. Мысль, пришедшая мне тогда, была дикой, но в тот

момент она показалась мне единственным выходом. Я не обязана быть здесь. Не обязана рожать

этого ребёнка для неё. Я могу, нет, я должна, просто обязана, оставить себе частичку

человека, которого я, может быть, уже потеряла. Себе и только себе.

Сердце колотилось, когда я села на кровати. Тело дрожало, будто от холода. Я понимала —

когда ребенок родится, бежать уже будет поздно. Меня и так выкинут за дверь.

Я переоделась, подошла к двери. Щёлкнула замком — слишком громко, как мне показалось.

Затаила дыхание, вслушиваясь. В доме стояла глухая, тяжёлая тишина. Только где-то внизу

тикали часы.

Шаг за шагом я вышла в коридор. Свет ночника оставлял на стенах длинные тени. Я шла

медленно, боясь даже дышать. Всё внутри меня дрожало от страха и решимости.

Возле лестнице я остановилась. Внизу темнел холл, а чуть дальше — входная дверь. Она

казалась такой далёкой, как будто между мной и свободой лежали километры. Но я уже сделала

первый шаг — и назад пути не было.

Вдруг послышались звуки — шарканье по паркету. Я замерла. И, прежде чем успела сообразить,

что мой непродуманный план провалился, из темноты на меня вышла она. В халате, с

растрёпанными волосами. Неужели она вообще никогда не спит?

Она стояла, чуть покачиваясь, с бокалом в руке, и глаза её блестели в темноте как у дикой

кошки.

— Куда это ты? — голос был ровный, почти ласковый, но от него у меня по спине пробежал

холодок. — Тебе нужно что-нибудь? Я могу принести.

Я не ответила. Стояла, вжимаясь в перила, и вся дрожала мелкой дрожью.

— Решила прогуляться? — она медленно сделала шаг вперёд. — Или… Сбежать?

— Мне… мне просто нужно выйти. Немного воздуха, — выдавила я.

Она рассмеялась.

— Тебе не хватает воздуха? Тогда открой чертово окно! У тебя здесь есть всё. Крыша над

головой, еда, забота… Чего еще тебе не хватает, бродяжка? С чего ты вдруг решила, что можешь

просто так взять и уйти?

Я попятилась, сильнее вжимаясь в перила.

— Пустите меня, — сказала я тихо. — Пожалуйста. Мне нужно уйти… Мне нужно увидеть маму…

— Нет, — отрезала она. — Ты никуда не пойдёшь. Этот ребёнок в твоем животе — всё, что у

меня осталось.

Слезы брызнули из моих глаз. Я понимала, что она ни за что не отступит.

И тогда из меня вырвалась отчаянная, безумная ложь. Последняя попытка выбраться.

— Этот ребёнок… — произнесла я тихо, будто сама пугаясь собственных слов. — Он не от Марка.

Она резко уставилась на меня.

— Что ты сказала?

— Вы всё равно мне не поверите, — я заговорила быстро, не давая себе времени опомниться. —

Но это правда. Это не его ребёнок. Я просто хотела... Хотела попасть сюда. Чтобы… выйти за

него, да. Я всё придумала.

Она стояла, глядя на меня, и в её глазах промелькнула растерянность пополам с недоверием.

Потом она медленно подошла ближе.

— Значит, ты лгала? — спросила она тихо, почти шепотом. — Всё это время?

Я кивнула.

— Да. Пустите меня. Мне нужно уйти. Пожалуйста!

Она поставила бокал на перила.

— Если ты действительно мне лгала… Ты, шавка, пожалеешь, что вообще на свет родилась... —

прошипела она по-змеиному.

Я не отвечала. Просто стояла, чувствуя, как дрожат колени. Её лицо исказилось так, что я

едва узнавала в ней ту женщину, которая ещё недавно так сладко улыбалась мне. Вена на лбу у

нее вздулась, губы задрожали, глаза налились мутным блеском — в них не осталось ни тени

человеческого.

— Так я и знала! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на визг. — Так и знала, что ты —

ничтожество, подлая выскочка, которая решила воспользоваться моим сыном! Решила прицепиться