Я смотрела на него, уже стоящего на пороге, и ощущала, как во мне растёт странное

раздражение. Не знаю, чего я ждала — но абсолютно точно не этого.

Возможно, я думала, что он начнет настаивать, чтобы я все-таки с ним поговорила, начнет

преследовать меня, заставлять, просить. Я уже внутренне напряглась, готовясь изо всех сил

сопротивляться. А он — просто взял и ушел. Зачем вообще приезжал тогда?

— Не забудьте, — повторил он маме. — В любое время!

И тепло улыбнулся. Настолько естественно и просто, что я вдруг почувствовала, как у меня

внутри всё сжимается. Мама провожала его благодарными глазами, а я стояла рядом и не знала,

что сказать. Я будто осталась за кадром, ненужная, лишняя.

Он развернулся и пошел к калитке. Ни одной попытки задержаться, ни малейшего намёка на то,

что ему важно со мной поговорить. Ни взгляда в мою сторону. Ничего.

Всё происходило не так, как я себе представляла. Какая-то часть меня вдруг ощутила пустоту.

Я привыкла к его натиску, к его преследованию, к уверенности, что он не отпустит. А теперь —

будто ему резко стало всё равно.

Я поймала себя на мысли, что жду: вот сейчас он оглянётся. Сейчас хотя бы посмотрит на

меня. Скажет что-то — резкое, колкое, в своём духе. Но нет. Он шёл спокойно, уверенно, и

даже не замедлил шаг.

«И это всё? — думала я растерянно. — Вот так просто? Я ему больше… Не нужна?»

И от этой мысли почему-то стало больно, хотя я сама хотела послать его куда подальше.

Меня обуревали противоречивые эмоции — смесь облегчения, злости и необъяснимой тоски.

Я проводила его взглядом до самой калитки.

В этот момент ко мне подошел Яр. Он вскинул голову, посмотрел мне в лицо.

И словно прочитал в нем что-то такое, в чем я сама себе ни за что бы не призналась.

Разочарование. Опустошение. Злость. Я ведь должна была радоваться тому, что Марк наконец-то

ушёл, что он не давит, не душит, не преследует меня, не вмешивается в мою жизнь. Я должна

была чувствовать облегчение. Но облегчения не было точно.

— Ты чего такая? — Яр прищурился, на его лице мелькнуло недоумение. — Я думал, ты сейчас

скажешь спасибо. Всё-таки я заступился за тебя...

— Спасибо, — выдавила я, и эта благодарность прозвучала как на зло неубедительно.

Яр усмехнулся.

— Видела бы ты своё лицо, когда он собрался уходить. Я-то думал, ты вздохнёшь спокойно. А

ты… — он покачал головой. — Да он же наглый, зажравшийся мажор. Привык, что весь мир под его

ногами. Ему плевать на всех, кроме себя.

Я должна была с готовностью согласиться, но вместо этого бросила резкое:

— Не говори так.

Он застыл, приподнял брови.

— В смысле? Ты же сама ненавидишь его, разве нет?

— Я… — запнулась, не зная, что ответить. Сердце сбивалось, мысли путались. — Просто… не

надо так говорить.

Яр недоверчиво хмыкнул.

— Алина, ты чего? Я ж тебе говорю правду. Разве не видишь, что он вертит всеми, как хочет?

Ведёт себя так, будто весь мир у него в кармане.

— Всё равно, — тихо сказала я, чувствуя, как меня бросает то в жар, то в холод. — Просто…

не нужно.

Яр смотрел на меня так, словно видел впервые. И, кажется, именно в этот момент он понял то,

что я сама боялась признать: время, проведённое с Марком оставило во мне след. Я уже

изменилась, я уже другая. Даже сейчас, когда я пыталась бежать, закрываться, когда убеждала

себя, что ненавижу его, я уже…

Неужели я уже его любила…?

Эта непрошенная мысль заставила меня ужаснуться.

А на лице Яра мелькнула растерянность, которую он поспешно спрятал за злостью.

— Поверить не могу… — прошептал он. — Ты его защищаешь…

Я ничего не ответила. Мне нечего было сказать, нечем было оправдаться. Потому что врать,

будто Марк мне безразличен, я не могла, а признаться в обратном — невозможно.

Оставшееся до вечера время мы провели вместе. Словно и Яр, и я боялись разойтись в разные

стороны — потому что тогда каждый останется наедине со своими мыслями.

Мы погуляли по деревне, заглянули к речке и вернулись к ужину обратно к моей маме.

Она болтала с Яром о каких-то мелочах, но я почти не слышала их. Все время думала только о

своем.

Когда мы закончили ужинать, и Яр встал, я тут же, не раздумывая, поднялась следом.

— Я тебя провожу, — объявила вдруг.

На самом деле я боялась остаться наедине с мамой. Я знала, что она начнёт говорить о Марке

— задавать вопросы, смотреть на меня с тревогой, напоминать, как он нам помогал. А у меня не

хватило бы сил слушать всё это.

Мы с Яром вместе вышли в темноту. Воздух был густой, прохладный, насыщенный кислородом —

таким он бывает только далеко за городом. Деревня уже спала, погруженная в тишину. Идти

рядом с Яром было странно: его плечо почти касалось моего, но между нами в этот момент

пролегла целая пропасть.

Мы шли молча. Кажется, впервые за все то время, что мы друг друга знали, нам почему-то

нечего было друг другу сказать.

— Ладно, — сказал он, останавливаясь у своей калитки. — Если что… ты знаешь, где меня

найти. До связи!

Я кивнула и зашагала прочь. Я была совершенно одна на этой пустынной, плохо освещенной

дороге, но мне не было страшно. Я привыкла, что здесь все друг друга знают, и все друг другу

или родственники, или друзья. Детьми мы бегали до поздней ночи по соседским огородам.

Поэтому я чувствовала себя в полной безопасности, прогуливаясь в одиночестве.

Медленно брела по тёмной улице, глядя под ноги. Лампочка на одиноком фонаре моргала и

гасла, время от времени оставляя переулок в непроглядной темноте.

И вдруг — чужое дыхание за спиной. Я не успела даже обернуться. Чья-то рука рывком

обхватила меня за талию, другая грубо зажала рот. Я дернулась, вцепилась пальцами в чужую

ладонь, но её прижимали слишком крепко, почти до боли.

Тепло чужого тела за спиной, резкий запах — смесь табака и дорогого парфюма, слишком

знакомый, слишком узнаваемый.

Глава 25

Я сразу поняла, что это он. Тело отреагировало быстрее разума: по коже побежали мурашки.

— Пусти! — я попыталась крикнуть, но его ладонь так крепко зажала мне рот, что вырвался

только глухой стон. Я дернулась, впилась ногтями, ударила локтем — и почувствовала, как он

прижался губами к моему уху.

— Тише, — прошептал Марк. — Не вынуждай. Я не хочу применять силу…

Не хочет? Но он уже ее применил! Я билась, как пойманная птица, пытаясь оттолкнуться от

него, но в итоге оказывалась только сильнее прижата к его разгоряченному, крепкому телу. Чем

больше я сопротивлялась, тем сильнее ощущала этот жар, исходящий от него.

И в тот момент, когда во мне зажглась искра внезапного возбуждения, он резко потянул меня к

машине.

— Отпусти! — паника охватила меня, когда я поняла, что ситуация окончательно выходит из-под

моего контроля.

Он не отпустил. Вместо этого подтолкнул к распахнутой двери.

— Успокойся, глупая! — прошептал Марк. — Я не сделаю тебе ничего плохого

Ничего плохого? А то, что он пытается запихнуть меня к себе в машину — это как называется?

Или он не видит ничего плохого в похищении?

Он быстро затолкал меня в салон. Я упала на сиденье, а он захлопнул дверцу и сел на сидение

рядом. Металлический щелчок запер меня в этом тесном пространстве.

— Успокойся! — бросил он. — Мне просто нужно с тобой поговорить.

Я ненавидела его за эту власть надо мной, за то, что он обратил мое отчаянное сопротивление

в ничто, но ещё больше ненавидела себя за то, что меня трясло не только от ужаса. У меня

мурашки бежали по коже от того, что мы оказались с ним наедине.

Но, с другой стороны, я все еще задыхалась от злости и обиды.

— Ты с ума сошёл? — сорвалось с моих губ. Я рванула ручку двери, но она была заблокирована.