И сейчас тоже ничего ему не ответила.

— Ты не должна всё это тащить одна, — сказал он, глядя в темноту. — Давай уедем. Вместе. Я,

ты и Матвей. Начнём заново…

— Яр… — я устало выдохнула. — У тебя жена. И ребёнок маленький...

— Это неважно, — ответил он резко. — Я всю жизнь любил только тебя. Всё остальное — ошибка.

— Ошибка? Женщина, которая родила тебе ребёнка — ошибка? Ты в своём уме?

Он сжал кулаки, качели заскрипели.

— Он отнял тебя у меня! Этот проклятый мажор… Папенькин сыночек.

— Не начинай, Яр. Не время.

— А когда будет время? Когда тебя выжмут отсюда, когда отберут сына? — он сорвался, в

голосе дрожала злость. — Хочешь ждать, пока совсем в угол загонят?

— Замолчи, — я прошептала. — Пожалуйста.

Он поднялся, стоял надо мной, и лицо у него было чужое — усталое, но с каким-то безумным

светом в глазах.

— Я бы всё бросил ради тебя. Всегда был готов. Но ты — нет. Ты всё ещё его защищаешь. Ты до

сих пор любишь его, даже после всего!

— Ты тоже продал землю, да? — наконец я догадалась к чему всё ведёт. — Ты поэтому и пришел,

чтобы мне об этом сообщить?

Яр скрежетнул зубами, плюнул в сторону и резко ушёл, скрылся в темноте.

На следующий день опустел и его дом.

Глава 46

Я знала, что Марк — корень всего зла. Он один виноват во всем, что происходит.

Десять лет я старалась не только не произносить его имя, но даже не вспоминать. Делать вид,

что не заметила, когда его фамилия мелькала в прессе. Делать вид, что не услышала, когда о

нём или его семье говорили соседи.

Поздним вечером, когда Матвей уже спал, я села за ноутбук и впервые набрала его фамилию.

Посмотрела каждое его интервью и прочитала каждую статью о нём. Он говорил о ценностях, об

инвестициях в будущее, о том, как важно строить доступную среду в возводимых его компанией

многоэтажках. Я разбирала его жизнь по кусочкам, как будто там, между строк его деловой

биографии, могла скрываться зацепка, за которую можно было бы дернуть. Я искала «крючки»:

договоры с ненадёжными подрядчиками, фиктивные сделки, переводы на подставные фирмы, жалобы,

уголовные дела — что угодно. Я искала связи: кто его страхует, кто даёт землю, кто сидит в

совете директоров.

Но чем больше я копала — тем яснее становилось, что у него нет какой-то явной, откровенной

преступной тени, которую можно было бы использовать. Всё было аккуратно, выверенно, без

тёмных следов. Моя охота оказалась тщетной.

Его деловая жизнь — безукоризненна: вовремя сданные отчёты, вовремя уплаченные налоги,

аккуратно оформленные договора, юристы с именами и репутацией. Благотворительные вечера,

интервью о «вкладе в развитие региона», пресс-релизы о новых социальных проектах.

«Мы действуем в рамках закона, мы создаём рабочие места» — говорил Марк в каждом втором

интервью. Какой цинизм! Я слушала его и вспоминала, как он говорил со мной, какие грязные

методы он сейчас использует...

Меня съедало чувство бессилия — у мощи, против которой я стояла, не было явного слабого

места.

Почти в отчаянии я стала смотреть в другую сторону. Если тёмных схем нет, значит его

слабость прячется где-то в другом. В чувствах? В людях?

И я начала копаться в его личной жизни, потому что других дверей не было. Нужно было найти

трещину — хоть одну — и вонзить в неё ноготь. Первым делом — соцсети. Они были аккуратно

вычищены, как витрина дорогого магазина: приличные снимки с корпоративов, кадры с получения

наград и сертификатов — всё очень благополучно. Он выглядел идеально на этих кадрах — словно

он и не человек вовсе, а какой-то робот. Мужчина, у которого есть дело жизни, семья и

уважение общества.

Я пробежала страницы его жены. Они вдвоём позировали на благотворительных вечерах, на

закрытых показах, в элитных ресторанах. Идеальная пара: мужчина-успех и женщина-поддержка.

Наконец я отыскала интервью, в котором его спросили о семье. И он ответил с лёгкой улыбкой,

за которой мне почудилась тень:

— Нет, детей у меня нет. Так сложилось…

Нет детей. Об этом можно было догадаться по снимкам: в его идеальной жизни не было места

хаусу, который приносят с собой дети.

Я почувствовала одновременно три вещи: бессилие от отсутствия явных уязвимостей, горечь от

его идеальной вылизанности и странное — почти сожаление. Потому что в его фотографиях я

увидела человека, который научился жить с пустотой, которая в юности его убивала. И в этот

момент что-то в моей ярости стало мягче: потому, что я поняла, что он подменил настоящую

жизнь образом.

На следующий день он лично появился в посёлке. Подъехал прямо к моим воротам на своём

чёрном внедорожнике, вышел — в идеально сидящем костюме, с тем самым выражением лица,

которое приклеилась к нему, как маска: холодная уверенность с лёгкой тенью раздражения. Я

как раз в этот момент стояла на крыльце.

Он посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на дом, на сад, на разрушенные заборы соседей.

— Ну что, — крикнул он мне. — Теперь готова к переговорам?

Я медленно подошла к нему, не чувствуя землю под ногами.

— Мы можем договориться, — вкрадчиво сказал Марк. — Всё это может закончиться…

Он сделал шаг ближе. Запах его одеколона — дорогой, терпкий — накрыл меня с головой.

— Договориться? — переспросила я. — После всего? После того, как ты натравил на меня опеку?

— Откажешься сейчас — будет ещё хуже. Гораздо хуже, поверь… Я могу это всё устроить. А ты

не сможешь вечно жить в обороне. Подумай о своём ребёнке. Я не хочу, чтобы пострадали дети…

— Не смей ему угрожать! — процедила я с ненавистью.

И тут дверь открылась, и Матвей вышел на крыльцо. В руках у него была картонная коробка с

игрушками. Он оступился — вокруг дома теперь всё было искореженным, неровным. После того,

как строительная бригада наведалась к нам, чтобы провести размежевание «по закону». Коробка

упала, игрушки рассыпались по земле.

Марк бросил на него быстрый взгляд. И вдруг замер. Я видела, как он смотрит на Матвея.

Не сложно было догадаться о том, что именно так его поразило. У нашего сына были такие же

глаза — тот самый стальной оттенок, серые с холодком. И привычка — прищуриваться, когда

злишься или стараешься не показать обиды. Даже движение губ — то самое, нервное, когда

сдерживаешь себя, чтобы не сказать лишнего.

И Марк будто увидел самого себя — маленького, упрямого, испуганного — стоящего перед своим

отцом.

Те же губы. Те же глаза. Тот же упрямый подбородок.

Матвей сжал губы точно так же, как это делал Марк. Он не слышал о чём мы разговариваем, не

понимал тонкостей взрослых угроз, но сразу же почувствовал что-то неладное и бросился, чтобы

меня защитить.

— Осторожнее, — услышала я голос Марка. — Ты чуть не упал...

Но Матвей не слышал учтивости. Он был как натянутая струна.

— Убирайтесь, — крикнул он. — И убирайте свою машину с нашей дороги! Иначе я разобью окно!

Одно я уже разбил. Спросите у своих строителей!

Марк прищурился. На его лице сначала мелькнуло замешательство, потом — какая-то странная

боль. Он посмотрел на маленький кулак, в котором Матвей сжимал камень, и в его глазах

зажглось что-то, что я раньше в нём не видела — не презрение и насмешка, а неожиданное,

нечаянное уважение.

— Слушай, — сказал он медленно, с трудом выбирая слова. — Это не по-взрослому, такое

поведение. Ты ведёшь себя глупо. Понимаю, что ты хочешь защитить свою маму, но…

Сын шагнул ещё ближе, будто намереваясь стать стеной между мной и человеком в костюме, и

показательно замахнулся. Камень упал в нескольких сантиметрах от машины.

— Я не промахнулся! — гордо сообщил Матвей. — Я специально бросил так. Но в следующий раз,