Люба кивает.
— Успокойся, скорее всего неудачно нагнулась, вот и потянуло…
— Аришка где? — Не вижу нигде наше Злолотце.
Тихая, спокойная, а за пять минут может разобрать адронный коллайдер отверткой.
— У тетьЗины, с Варей курочек смотрят... Ой-ой-ой! — Хватается за живот.
— Люб?!
— Тренировочная, это просто тренировочная… — шепчет растерянно, вцепившись в меня побелевшими пальцами.
Глаза жены становятся огромными, на висках выступает пот, а меня поражает ледяная догадка.
Через пять часов наш сын появится на свет под под одобрительные вопли акушерки и мое хриплое: «Ты умница, родная!»
Да-да, в том самом роддоме, где родилась Варька. Но это уже другая история.
А пока — я, матерясь, везу жену, а она смеется сквозь схватки. И это — счастье.
Бонус
Разбудили деда Митяя, как водится, две вещи: брехня Мухтара да жажда.
И нет, последняя была не из-за бормотухи Филлимонихи.
После того случая с рогатой нечистью дед Митяй крепко завязал со всем, что крепче кваса и пива.
Вот его-то он вчера и приговорил — всего бутылочку — после баньки, да под жареху с соленой рыбкой. Оттого и суховей во рту лютый. А так дед Митяй ни-ни!
Крякнув, дед потянулся за стаканом с водой — и вдруг замер.
Мухтар заливался басовитым лаем — грозно, зло. Будто снова почуял что-то нечистое.
Да, нечисти никакой не было. Понял тогда уж Дмитрий Никанорыч, что сослепу девку принял за черта.
Стыдно признаться, как тогда его со страху-то пронесло! Еле до нужника добрался!..
А вот лисы в деревне были частые гости. Эти плутовки воровали кур, залезали в амбары, даже мусор таскали из баков!
Курей у деда давно не было, но в прошлый такой визит лисы разворошили корм для свиней.
Дед Митяй напрягся. Пес продолжал лаять.
— Тьфу ты, чтоб тя… — проворчал, натягивая порты.
Он глянул в окно — ночь стояла глухая, морозная. Луна пряталась за тучами. Только слабый свет фонаря у калитки дрожал на ветру.
Дед обул валенки, взял фонарик и, держа любимую двустволку наготове, вышел во двор.
Мухтар тут же притих, радостно молотя хвостом.
— Чего ты, а? — дед зло сплюнул на снег. — Лису почуял, а прогнать я должон?
Сарай стоял в темноте, дверь была приоткрыта. Дед нахмурился — он точно помнил, что закрывал ее с вечера.
— От, бля, пробрались-таки… — прошептал он, поднимая фонарь.
Свет дрогнул, выхватывая из тьмы старые ящики, ржавые грабли, мешки с картошкой и комбикормом…
И вдруг — движение.
В углу, под самым потолком, что-то черное метнулось и скрылось в углу. Затихло.
Дед ахнул и отпрянул, едва не выронив фонарь из руки и не нажав курок. Страх сполз в дедовы порты, живот скрутило, а в голове забилось: «Опять чертовщина?»
Размашисто перекрестившись, дед заорал:
— А ну выходи, нехристь! Я тебя не боюсь!
В ответ на его крик нечто закопошилось, зашуршало, а потом на перекладину рядом с дедовой головой вспорхнул сгусток мрака!
— А-а-а! — завыл дед и бросился вон.
Дома Митай забаррикадировал двери и окна и просидел с верной двустволкой до рассвета.
А на утро в сарае никого не обнаружил.
Лишь черное перо лежало на пороге, а на мешке комбикорма с десяток яиц.
— Ебвашумать, — протянул дед и стащил ушанку со вспотевшего лба. А потом хрипло рассмеялся.
Всего лишь курица. Черная. А он-то уж помирать собрался.
У страха глаза велики.
