Любка шипела рассерженной кошкой и сверкала сердито глазищами, уверяя меня, что у нее все было под контролем.

Ага-ага. Охотно верю.

Ну она с детства отличалась особым умением влипать в неприятности.

Но как-то с возрастом фляга у нее свистеть стала не по-детски.

И на этом «знакомство» стоило бы закончить. «Развестить» тут же по-быстрому, вернув себе гордое звание холостяка.

Вертелся в башке еще один варик: обложить обломщицу по матери и оставить разбираться со всем одной.

Но я ж типа джентльмен.

Слово теть Зине дал. Помощь обещал.

И теперь стою и гляжу в глазищи серые, обрамленные пушистыми ресницами, и не знаю, чего больше хочется.

Взять и отшлепать еще разок по круглой жопе?..

Красивая зараза. И это я уже не про Любкину задницу.

Фигурка ладная. Со всеми выпуклостями и впуклостями.

Губешки, реснички, щеки с нежным румянцем… тонкие запястья и сами пальчики тоже тоненькие, но цепкие.

Хрупкая статуэтка с облаком светлых волос.

Язык, правда, без костей, но ему можно найти другое — более подходящее по случаю сорванного траха — применение.

Или поцеловать?..

Губы у Любы очень выразительные. Пухлые, розовые… зовущие.

Особенно, когда она не поджимает их недовольно в куриную гузку.

— И вообще, чего ты здесь торчишь? — Люба задирает нос и снова пытается встать на носочки.

Забавная.

— Зашел поблагодарить за сорванный трах, — говорю, а сам гипнотизирую ее рот.

— Не за что, — ершится. — И вообще, впредь удовлетворяй свои инстинкты подальше от меня…

— О, не сомневайся, Очкастая, в следующий раз тебя не приглашу… — Я снова называю ее этим дурацким прозвищем.

Ну нравится мне, как она каждый раз вспыхивает, стоит назвать ее очкастой.

В ответ ее глаза мечут молнии, а на щеках расцветает румянец.

Дразнить же не запрещено?

Налюбовавшись, придвигаюсь ближе.

— Но если захочешь присоединиться, знаешь, где меня найти…

И снова пялюсь на ее губы.

Или сначала поцеловать, а потом отшлепать?

А между этими событиями вставить немножечко кайфа для младшенького, который от моих неожиданных фантазий зашевелился в штанах.

— Размечтался! — В момент моих пошлых размышлений Люба как раз облизала губы. Быстрым движением, едва ли осознавая.

И я, как додик, залип на них. Представляя, выкручивая фантазию на максимум.

Вот я резко сокращаю расстояние между нами до куцых миллиметров и сразу приникаю губами к губам.

Люба тихо ахает, приоткрывая рот, и я тут же пользуюсь лазейкой.

Толкаюсь языком, сплетаюсь с ее, чувствую вкус и дурею от него. Почему-то Люба пахнет клубникой, которую я с детства терпеть не могу.

Но сейчас это кажется правильным. Она пахнет умопомрачительно: сладко, нежно.

Когда Люба со стоном обнимает меня за шею, даю волю рукам.

Глажу все ее выпуклости, сминая, вдавливая в себя. Задираю выше платье… оно мешает мне ощутить гладкость кожи… ощутить всю Любовь.

Ее имя, как и вкус клубники, самое подходящее из всех. Хочется вылюбить со всем усердием и не раз…

Она тихо стонет в ответ, жмется сильнее, ближе.

Предлагает себя, позволяя целовать ключицы и верх аппетитной груди.

И мне окончательно рвет башню.

Я подхватываю ее как пушинку и вжимаю в стену. Целую теперь жадно, напористо, прикусывая нежную кожу на шее, намеренно оставляя на ней отметки.

Люба одной рукой помогает мне расправиться с молнией джинсов…

Нетерпеливо стаскиваю с нее колготки, следом ее трусики рвутся с громким треском, и она удивленно ойкает.

— Я куплю тебе другие, — шепу между поцелуями, упираясь лбом в ее.

Стояк каменный. Больше не выдержу.

Смотрю в невероятные глаза и одним толчком направляю себя внутрь…

— Ты не знаешь, что у меня в мечтах… — говорю, едва удерживая себя на месте.

В своей голове я жестко тараню Любу, и ей это нравится.

В реале же я просто молча ухожу, оставив Тишину в недоумении, а себя без «сладкого».

Боец оттопыривает ширинку до боли, а у меня уже зреет план.

Укрощение строптивой по-лопуховски?

Почему бы и да!

Любовь

— Нет, ты представляешь, какая злая шутка мироздания: сорваться за город — почти спонтанно — и встретить здесь Морозова! Да еще и в чем мать родила! Ы-ы-ы… где же я так провинилась? — тяжко вздыхаю и делаю глоток вина.

Мой единственный собеседник согласно хрюкает и аристократично пускает из носа соплю.

Мурка, забившись на печь, взирает на интервента с поистине кошачьим презрением.

— Наверняка сидит у себя… довольный… в тепле, а я тут в ледышку превращаюсь! — Кручу в руке бокал и зябко поджимаю ноги в вязаных носках.

Кинг, чувствуя мое паршивое настроение, тихонько портит воздух, свернувшись компактным клубком на своей лежанке.

— Да, тебе-то заботливая мамуленька все захватила, — укоряю пса и едва не разливаю остатки вина на пол. — Игрушечки взяла, миски, еду… и даже про спальное место не забыла… Ик!

Икота нападает на меня внезапно, и мне приходится прервать свой обличительный монолог, чтобы отдышаться и передать эстафету Федоту.

— С Федота на… Ик! Якова. С Якова… Ик! Да что ж такое-то! — рассерженно поправляю теткины очки. — Иди к Морозову, чего ко мне прицепилась?!

Воги, не пережив встречу с морозовской пяткой, лишились одной дужки и линзы.

Громко чихнув, решаю напялить на себя шубу, чтобы согреться. Но сырой ворот противно холодит кожу, и я с тяжелым вздохом возвращаю вещь на место.

— А вот если бы у нас был интернет, я бы сейчас погуглила, как растопить древнюю печь, и у нас было бы тепло, — бубню себе под нос, стаскивая с вешалки теткину дубленку непонятного цвета.

Где-то под потолком он наверняка был. Но после демарша табурета я не рискнула залезть на чердак.

Спасать-то в этот раз некому.

И печь топить тоже.

Все мои три попытки добыть огонь с треском — а точнее с жиденьким дымком — провалились.

Мельком глянув в зеркало, едва не фыркаю. Видок у меня бомжеватый.

Пальто — грязное и с разорванным на плече рукавом — явно встретило не один апокалипсис на своем пути и теперь доживало свой век, мечтая поскорее оказаться на свалке.

Зато я наконец стала отогреваться.

Градус с вине сделал свое коварное дело — взгляд слегка расфокусировался и поплыл, мышцы налились тяжестью, а язык, кажется, распух.

Едва не загремев на пол, я уставилась на стену.

Куча грамот в рамочках и даже какие-то вырезки из газет. Одна даже с фотографией.

Приглядевшись повнимательнее, я узнала в толпе людей свою тетушку.

Она стояла почти в центре, счастливо сжимая в одной руке какой-то кубок, а в другой… курицу?

Я озадаченно протерла линзу.

Ну точно! Курицу!

«Очередная победа нашей землячки на ежегодной ярмарке и призовое место «Лучшая несушка», — гласила передовица.

Резко вспомнив, что обещала тетке кормить птицу, я зачем-то пошла в сени.

Через них легко можно было попасть сразу на крытый двор, где в специальном закутке зимовали куры.

При свете лампочки те завозились на насестах, хлопая крыльями.

— Ч-ч-ч, — зашипела я, едва не задев макушкой лампочку, — рано вам просыпаться!

Петух глянул на меня особо недобро, и я поспешила ретироваться в дом, но в последний момент зацепилась взглядом за что-то блескучее.

Голубая розетка из атласной ленты с цифрой «1» была заботливо повешена на гвоздик аккурат над гнездом, в котором восседала толстая черная курица.

Вид она имела такой важный, что сразу становилось понятно, кто здесь царица.

Чуть ниже была приделана табличка с именем.

Пробежав по ней глазами, я прыснула от смеха.

Куры заполошно заквохкали, а Галина Зинаидовна — признанная чемпионка по скоростной кладке яиц — посмотрела на меня уничижительно.

Захлопнув курятник и выключив свет, я вернулась в дом.