Люба поначалу сжимает их непримиримо, но потом с тихим вздохом приоткрывает и пускает мой язык.

Какое-то время кайфую, нацеловывая Любу до беспамятства. Это вместо анестезии, потому что дальше я продолжаю серьезно:

— Но давай без иллюзий — я не парень для «долго и счастливо». Ты сама первая сбежишь, когда я на вахту уеду. Я полгода там, ты здесь, на «материке». Скандалы, интриги, расследования. Уже было. Не раз.

Но что-то подзуживает внутри. Рискнуть, попробовать.

А что пробовать? — обрываю сам себя. — Чтобы через полгода снова эти глаза, полные упрека и слез: «Ты опять уезжаешь...»

И еще и сказано будет так, будто я бросаю ее на произвол судьбы.

Я же уже проходил через это. С Верой. С Надеждой. Да со всеми, кто думал, что из меня получится примерный семьянин.

Нет, ну серьезно, кто вообще придумал, что я должен быть постоянным?

А я… блять, я, может, как эти чертовы цыплята из инкубатора: вылупился, попищал, нагадил где не надо, нажрал бройлера — и свободен.

Люба... Любовь.

Красивая, горячая, упрямая и даже местами дико бесячая.

Она же создана для этого сраного «долго и счастливо, в болезни и здравии».

У нее же на хорошеньком лбу написано, что она вся до ужаса правильная.

С ней нельзя вполсилы.

Но ведь начнется: «Демьян, давай съедемся?», «Дёма, а когда свадьба?», «Дем, а давай ребеночка сделаем?»

А потом я уеду на вахту, а она будет звонить сто раз на дню и писать каждые пять минут: «Сложно ответить? Почему трубку не берешь?» И в итоге или сама сбежит, или я сдохну от этого блядского цирка.

Нет, уж лучше честно.

Люба резко отталкивает меня руками в грудь, глаза горят:

— То есть тебе вообще плевать, что я чувствую?

— Плевать? — хватаю её за руки, прижимаю к себе. — Если бы это было так, я б сейчас не стоял тут, как дебил, и не объяснял очевидные вещи. Я предлагаю «горячо и трахательно» здесь и сейчас, а не страдания в переписке через три месяца. Ферштейн?

«Горячо и трахательно» — это я могу. А все остальное...

Да хуйня все это. Не для меня эти заморочки.

Люба закусывает губу, смотрит в пол. Потом вдруг поднимает взгляд — и в нем уже не злость, а что-то такое, что я не могу распознать.

— Ладно. Договорились.

— Вот и умница, — целую ее в аккуратный носик, но тут же добавляю: — У меня только один вопрос… Твой женишок. Он точно в курсе, что ты тут со мной в «горячо и трахательно» играешь?

Люба открывает рот, но в этот момент раздаётся резкий стук в дверь.

Демьян

— Это что ещё? — удивленно провожаю взглядом Леонида, несущего в руках инкубатор.

Тот самый, который я вчера самолично и купил.

Люба вдруг виновато поджимает губы.

— Можно они побудут пока у тебя? А то у меня пробки выбивает постоянно! Они просто полежат у тебя… тихо-тихо.

Не знаю, чего хочется сделать больше: отшлепать или зацеловать.

Но черт возьми… Как она умудряется одновременно бесить и сводить с ума?

— Ну вот! Двадцать пять переселенцев наконец обрели дом! — В кухню вплывает — или лучше сказать, вкатывается? — Станиславская.

— А мамочку мы так и не нашли. А вдруг она там где-то замерзает? — Люба делает грустные глаза, и я уже заранее знаю, о чем она будет просить.

— Спокойно, Люб, забилась скорее всего в какую-нибудь дыру и снесла еще десяток таких же… — кивком головы указываю на инкубатор, оккупировавший широкий подоконник.

— Найдем, суп сварим, — согласно гудит Леонид, показывая зачатки юмора.

— Ой, а это что такое? Блины!? — Лика радостно хлопает в ладоши и усаживается за стол.

— Ты бы поаккуратней с едой, — советую, наблюдая как Люба хлопочет вокруг подруги. — Тебя и так уже разнесло…

Лика перестает жевать, и мне достается снайперский взгляд и тихое «идинах», сказанное одними губами.

Закатываю глаза. Еще одна ведьма!

— Лёня, клубники хочу! — верещит сердито Лика, расправляясь с очередным блином.

— Так это… Анжелика Васильевна, зима же, нету, — Леонид разводит виновато руками.

Люба тихо прыскает от смеха.

— В магазине есть, Лёнь, — спокойно, как тупому, разъясняет Станиславская. — Метнись, купи беременной женщине килограмм.

— Так ведь нельзя столько-то, — начинает спорить этот несчастный человек, но Лика взмахивает блином, как волшебной палочкой и вопит:

— А я хочу!

— Понял! — Лёня едва не пятками щелкает и выходит за дверь.

Да уж, не хотел бы я оказаться на его месте.

Кидаю взгляд на притихшую Любовь, а в голове почему-то картинка, как она босая и беременная на кухне уплетает арбуз… в три часа ночи… в январе.

И почему-то это не вызывает во мне неприязни.

Натягиваю куртку и в коридоре меня ловит от Любы ровное:

— Куда ты?

Притягиваю ее к себе за футболку и целую в сладкий рот.

— Искать твою пропажу. Вы пока посидите, пошепчитесь о своем, о девичьем. Поговорите о том, какой я чудесный…

— И не надейся, Морозов! — доносится с кухни довольный голос Лики. — Мы со всеми подробностями обсудим, какой же ты редкостный долбое…

С кривой ухмылкой захлопываю за собой дверь.

Вот же язва! Испортит мне Любу.

Покачав головой, отправляюсь на поиски курицы.

Первым делом проверяю места рядом с домом тетки. Заглядываю в каждую щель в сарае, проверяю баню и даже деревенский сортир.

Следующий пункт — мой двор. И там я тоже тщательно обыскиваю все возможные нычки и норы.

Ни следа. Эта чертова курица явно прошла курс спецназа и теперь умело сливается с местностью.

БабНюра только качает головой на мои расспросы:

— Нет, Демьянушка, не пробегала. Я бы заметила… А чего это у вас за гости такие пожаловали? Мордоворот такой ходит бритый и с ним такая… — Показывает руками живот. — Беремчатая.

БабНюра бдит!

— Лика это. Ну Станиславская, подружка Любина, — поясняю.

— А-а-а. Не признала я ее! А то гляжу, гляжу! Ходит какая-то странная, все время телефоном то на себя, то вокруг себя тычет. Болтает, смеется сама с собой… Она часом умом не повредилась?

И то, с каким пытливым взглядом посмотрела на меня бабНюра, подсказало, что эта не единственная версия доморощенного конспиролога.

— Не, нормально там все с головой, бабНюр. Это она снимает все вокруг…

— Зачем это? — всплескивает руками, как птица. — Шпиенит, штоли? Али тоже, как Люба, фенисистка?

Давлю смешок и вздыхаю:

— Хуже, бабНюр. Блогерша она!

Дома слышу голоса, доносящиеся из гостиной, и надежда, что Станиславская укатилась обратно к Любе в дом, тает как снег на моих ботинках.

— Лёню не видел?

— Нашел Галину Зинаидовну?

Одновременно спрашивают меня с порога. Люба на диване обнимается с ноутом, Лика — в кресле с животом.

— Нет, на оба вопроса, — отвечаю и подхожу к Любе.

— Сделать тебе чаю? — предлагаю, ласково касаясь ее щеки.

— Лучше кофе, — просит, не отрываясь от экрана.

— Эй, а мне!? — требует Лика.

— Ты и так похожа на водяного, разве что только не булькаешь, — подкалываю.

— Ха-ха, очень смешно, Морозов. Ну так что там с чаем?

— У тебя же есть личный паж, вот им и командуй.

Под шипение Станиславской ухожу на кухню. И делаю кофе для Любы и слабый чай для второй заразы. Себе бы я коньяка грамм пятьдесят бы сделал, но еще не вечер…

Возвращаюсь с кружками в гостиную. Люба тихо благодарит за кофе и снова склоняется к клавиатуре.

Это вообще нормально — столько писать в день? У меня бы уже глаза в кучу были.

Станиславская жмурится, попивая чай из своей чашки и хитро на меня поглядывая.

Идиллия, мать ее.

Решаю затопить камин, когда Лика громко ойкает и хватается за свой живот.

— Что такое, толкается? — Люба отрывается от ноута.

— Нет, кажется… — Лика стискивает подлокотники кресла и выдыхает: — Кажется, я рожаю!

Любовь