Мне страшно.

Не от того, что чуть не сдох. А от того, что мог ее потерять. Мою Любовь.

Вот ирония, да?

Всю жизнь считал, что свобода — это главное. Что не привязан ни к кому, что могу в любой момент сорваться на вахту, в забой, на край света. Что мне не нужны никакие отношения. Они же как цепи, дергают, ограничивают, и нихрена не радуют, даже если из чистого золота.

А теперь лежу и понимаю: самые крепкие цепи — это не драгоценные металл.

Это ее руки, которые так цепко держали меня в аэропорту. Это ее голос в трубке, дрожащий от слез. Это ребенок, которого я еще даже не видел, но уже боюсь потерять.

Казалось, мой кошмар — вот так проснуться однажды и понять, что ты прикован к месту, к человеку, к жизни. А теперь...

Теперь пиздец как страшно, что я однажды проснусь — а ее нет. Любы моей нет.

Свобода? Да хуй с ней, с этой свободой.

Я хочу, чтобы она встречала меня после работы. Чтобы ругала за разбросанные носки. Чтобы будила ночью, потому что «Дём, кажется, он пинается!»

Хочу быть там, где она.

И это — не цепи. Нет. Это мой выбор.

В момент моего просветления в палату возвращается Михалыч.

— Спасибо, — возвращаю телефон.

— Любовь, значит? — потирает задумчиво заросший седой бородой подбородок, а потом его взгляд тяжелеет. — Послушай меня, Демьян. Я тридцать лет на месторождениях. Видел, как пацаны на вахту уезжали, а обратно — в цинке. Видел, как семьи из-за этого разъебывались. Слыхал, чо говорят?.. «Нарушение техники безопасности на производстве…» Да нихуя подобного! Я в профсоюз уже жалобу накатал. Они там, у себя в Москве, на графики свои посмотрели, хуй из руки в руку переложили и решили, что надо мощностей нарастить, а про людей не подумали. А теперь «техника безопасности нарушена». Экономят на нормальном оборудовании и пиздят, как дышат, суки! Срать им на нас с высокой колокольни, ядрена кочерыга!.. Компенсации сейчас семьям в зубы сунут и дальше будут качать. Так что запомни, сынок: самое важное — это не нефть. Не скважины. Не зарплата. А те, кто дома ждет!

Я молчу. В горле ком.

— Башка у тебя варит. Найдешь еще себя в другой профессии. Давай, герой, не разлеживайся тут, в больничке. Поправляйся, ядрена кочерыга! И возвращайся домой, твоя вахта закончилась.

Два месяца спустя

Я стою перед зеркалом, разглядывая свое отражение в воздушном платье с высокой талией.

Повернувшись боком, глажу пока еще совсем маленький животик. На лицо лезет улыбка, когда я вспоминаю, как пищала от радости, узнав, что у нас будет девочка.

Вообще-то, я хотела устроить роскошное гендерпати с шариками, тортом и всем, что там для него положено. Но в дело вмешался случай и мое любопытство.

Демьян, перепутав, вскрыл конверт, увидел ту самую бумажку с полом… и расплылся в широкой улыбке.

И ни словечка мне не сказал!

Я пытала его три дня!

Три дня угроз, увещеваний, скандалов и шантажа. И когда у меня уже иссякли все силы, и я просто тихо выла в подушку, Демьян обнял меня и сказал:

— Если будешь так много плакать, дочка родится похожей на пчеловода-неудачника!

И тогда я уже заревела от радости.

— Ты такая красивая, — говорит Демьян с теплотой в голосе.

Обернувшись, вижу его на пороге комнаты, опирающегося на трость. Его обычно суровые глаза сейчас светятся нежностью, а в уголках губ спряталась та самая улыбка, которую я вижу всякий раз, когда он касается ладонью живота.

— Ну, Дема! Ну я же просила не заходить! Невесту нельзя видеть в свадебном платье до церемонии! — я попыталась прикрыться шторой, но поняла, что это бесполезно, и не смогла сдержать улыбку.

— Уже видел, — он сделал неуклюжий шаг вперед и осторожно положил руку на мой едва заметный животик. — Как там наша булочка? Уже пихает мамочку?

Прислушиваюсь к себе и качаю головой:

— Пока нет. Но Лика говорила, что это похоже на пузырьки… и то, что она очень долго путала шевеление с газами.

Прыскаю, а потом спохватываюсь, посмотрев на часы:

— Ой, скоро она с визажистом приедет. Все, кыш-кыш! — касаюсь щеки Демьяна и легонько подталкиваю в спину. — И сделай, пожалуйста, вид, что ты меня не видел!

— Девушка, вы кто?! — притворно поднимает он брови, а потом расплывается в широкой улыбке.

Всего два месяца назад Демьян лежал в больнице после той ужасной аварии, а сегодня мы стоим на пороге новой жизни — уже втроем.

И я до сих пор не могу поверить, что так быстро согласилась на его предложение.

Это случилось в один из тех тихих вечеров, когда мы, обнявшись, смотрели фильм.

Кингуша тихо сопел у одного бока Демьяна, признав его альфой, я пристроилась с другого.

По старой привычке комментировала все происходящее на экране, предсказывая повороты сюжета, а Демьян грозился на форзацах моих любимых детективов написать развязку и имя убийцы. А я в качестве контрмеры обещала пригласить к нам мою маму. Пожить. На недельку, а то и две!

Но я верила, что Дёма не серьезно. Такими вещами, как концовка книг и мама, не шутят.

— Люб, — вдруг прервал он меня. — Давай поженимся.

— Ты что, мою маму напугался? — попыталась пошутить я, но сердце бешено застучало.

— Нет, — он взял мою руку в свою. — Просто хочу, чтобы у нас все было правильно. Чтобы… черт, — он запнулся, — я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

В его глазах я прочитала то, что он не договаривал: страх оставить нас одних, желание защитить, любовь, которую этот грубоватый мужчина так редко умел выражать словами.

Наша свадьба получилась совсем не такой, как в романтических фильмах.

Не было ни выкупа, ни кортежа с лимузином.

Демьян, обычно ненавидящий костюмы, стоял посреди зала регистрации в отлично скроенном пиджаке и идеально отглаженных брюках, опираясь на трость. Я — в платье, которое Лика выбрала специально, чтобы мягкие складки ткани скрывали мое маленькое чудо.

Наши гости — самые близкие.

Мамы умилялись, папы украдкой вытирали уголки глаз, когда мы обменивались кольцами. Тимка был необычайно серьезен, Лика деловито ловила нас в объектив камеры, пока Герман держал на руках спящую Варю.

— Теперь я официально могу называть тебя муженьком и колотить скалкой, — шепнула я Демьяну, когда мы выходили из загса.

— А я могу называть тебя женушкой и прятать получку, — ответил он и вдруг, забыв про трость, взял меня на руки.

— Осторожно! — вскрикнула я, но он уже целовал меня, ни на что не обращая внимания.

У нас не было пафосного ресторана, салюта и торгов за кусок торта.

Но было что-то более важное. Семья.

В тот момент я поняла: наша история — не про идеальные обстоятельства. Она про то, как в самых обычных, а иногда и трудных моментах, мы выбираем быть вместе.

И я не променяла бы это ни на какую сказку.

Чуть больше года спустя

Я сижу на веранде в своем любимом кресле, укутавшись в плед, и вывожу строчки в блокноте.

В воздухе пахнет озоном и дождем. Гроза, недавно срывающая цвет с деревьев, ушла, где-то на востоке еще огрызаясь зарницами и порыкивая раскатами грома.

Майские жуки деловито жужжат, крутясь вокруг толстенькими бочонками. Соловей в пышной сирени распевается, сменяя громкие посвисты трелями и щелчками.

Темнеет, но мне не хочется включать свет — так уютнее, будто мы с героями моей новой истории остались одни в этом теплом, полумрачном мире.

— Сумерничаешь? — Демьян подходит сзади, обнимает, целует в макушку.

— Ммм… — киваю, не отрываясь от строк. — Так лучше думается. Как Аришка?

— Три сказки, и наше Злолотце спит, как самый настоящий ангел, — муж всегда улыбается, когда говорит о своей принцессе. — Снова пишешь?

— Ага.

— И про кого же? — Он усаживается рядом, подпирает подбородок ладонью. Глаза блестят с хитринкой. — Тройничок, чтобы она заплакала? Грозный босс для секретарши с прицепом? Криминальный авторитет для малолетки с навыками ближнего боя? Или, может, зек с золотым сердцем и большим хреном?